А дни проходили в Катиных попытках разобраться во всем, ибо реальность для нее становилась сном. Она совсем потеряла аппетит, перестала интересоваться даже детьми. Все ее старания разобраться в происходящем терпели крах, разбиваясь о следующие сновидения. Владимир с горьким бессилием наблюдал за ней, она была совершенно равнодушна к его присутствию, к заботе и к каждому его слову. Он терял ее и ничего не мог с этим поделать.
Екатерина сидела в гостиной, в широком кресле, погрузившись полностью в мир своих воспоминаний. Она пыталась понять происходящее с ней, разобраться, сравнить все известные ей события, но слишком многое не сходилось, было противоречивым, казалось ей неправильным и невозможным. Тихий вздох послышался рядом, она подняла голову. Перед ней стояла маленькая девочка, ее дочь, самая младшая из детей, Танюша. Дочка молча протянула к ней руку, в которой был зажат лист бумаги для рисования. Катя растерянно взяла этот лист, девочка застенчиво посмотрела на нее, развернулась и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.
Катя опустила глаза, разглядывая бумажный лист. На нем не было рисунка, лишь крупными прописными буквами, неверным детским почерком было выведено:
— Мамачка я тибя так люблю што серце разрываеца.
Она смотрела на строчки, перечитывая их несколько раз. Потом заметила, что строчка стала размываться, стало не видно букв, написанных обычным карандашом. Она плакала. Слезы текли сами по себе, без надрыва, без видимой боли и словно без причины. Отчего-то становилось легче, уходила, растворяясь в слезах, головная боль, ставшая в последние дни ее постоянной спутницей. Тускнели, становились не такими яркими и выпуклыми образы из ее сновидений. Важнее всего казалась сейчас боль детского сердечка, страдающего из-за любви к ней, Кате. И оставалась четкой в ее памяти только настоящая, нынешняя жизнь.
Ночь она проспала спокойно. Владимир долго не решался уснуть, лежа рядом с ней, затем все-таки задремал, измученный делами, мыслями и безнадежностью, грозящей им. Утром Катя проснулась первой, сходила в ванную, вышла посвежевшая, без той задумчивости на лице, которая стала уже привычной для Годунова. Она подошла к нему, положила ладони на его плечи и спросила:
— Мы можем сегодня устроить семейный завтрак? Вместе с детьми?
Владимир, стараясь не показывать своего изумления, так, словно все происходящее было привычным для него и никогда не менялось, ответил:
— Можем, конечно, можем. Я распоряжусь.
Он бережно поцеловал ее ладони и вышел, давая волю своим сумбурным мыслям и надежде, вдруг отчаянно вспыхнувшей у него.
За завтраком они все были спокойны, дети порой переговаривались вполголоса, но вели себя тихо, ели аккуратно, не отказываясь ни от гречневой каши, ни от булочек с вареньем. Борис первым встал из-за стола, положив белоснежную салфетку возле тарелки.
— Папа, мама, вы не забыли, сегодня у меня испытания в магической академии?
Будете там?
— Да, сын, мы приедем с мамой. — пообещал Годунов.
Дети вставали из-за стола по очереди, их уже ожидали учителя. Вскоре с Владимиром и Катей осталась лишь младшая дочь.
— Пусть Танюша останется на часок со мной, предупреди, пожалуйста, ее учителя. — попросила мужа Екатерина.
Они с дочерью остались вдвоем И Екатерина, подойдя к девочке, нежно обняла ее и тихо сказала:
— Спасибо тебе, родная моя. Я тебя тоже люблю, очень сильно люблю.
— Очень-очень? — переспросила дочь, каким-то особенным, беззащитным взглядом смотря на нее.
_ Очень-очень. — подтвердила Катя, с ласковой улыбкой отвечая дочери. Она обняла ребенка за плечики и нежно прижала к себе, поглаживая по шелковистым волосам. — Я хотела с тобой посоветоваться, доченька. Сегодня Борис испытывает в Академии свой новый прибор, быть может, нам следует всем вместе съездить и поддержать его, а потом заехать на обед в ресторан, а на десерт заказать мороженое? Как ты считаешь?