Или, может быть, я выдаю желаемое за действительное. Может, в ней и вовсе нет никакой любви.
Конечно, после сегодняшнего дня я легко могла бы в это поверить. Мы сидели в саду, обедали вместе. Мерри понесла ребенка в дом, чтобы переодеть. Спустя несколько минут я отправилась в дом, чтобы пойти в ванную. Проходя мимо детской, я мельком заглянула внутрь. Малыш лежал на пеленальном столике, хныкал и сучил ножками. У него, бедняжки, сегодня тяжелый день. У него режутся зубки, ему больно, и он очень раздражительный.
Мерри стояла над ребенком и молча смотрела на него, застыв как камень. Я замерла в дверях, завороженная ее видом, ее холодностью, отсутствием тепла и материнской любви. Она смотрела на Конора с такой ненавистью! Будто в ее жилах не кровь, а лед. Будто он был каким-то чудовищем, а не ее плотью и кровью.
Я внутренне содрогнулась. Но тут произошло нечто еще более страшное. Конор заплакал, и Мерри занесла руку над его голым животиком. Я смотрела, как она сжала и разжала кулак. Ребенок корчился и извивался. Она вдруг опустила руку на бедра малыша. Пальцы ее сжались.
Ребенок испустил истошный крик. Я непроизвольно прижала руку ко рту, чтобы тоже не закричать. Не знаю почему. Наверное, еще не осознала только что увиденное – как такое могло происходить на самом деле, как эта ужасная сцена могла разворачиваться у меня перед глазами! Может, я подумала, если она узнает, что ее застали за чем-то подобным, это спровоцирует ее на еще большую жестокость.
Поэтому я не произнесла ни слова, просто стояла и смотрела. Смотрела, как ее пальцы сжимают, сдавливают, стискивают тельце малыша. Все сильнее и сильнее, изо всей силы. Я никак не могла понять, зачем она старается причинить ему боль, заставить его мучиться и страдать. Собственного сына! Ее собственного ребенка!
Мое сердце разрывалось, мысли лихорадочно метались в мозгу. Как? Почему? Это непостижимо! Этому не может быть никакого логического объяснения! Все, во что я верила, все, что считала правильным и естественным, все рушилось на моих глазах.
Лицо ребенка исказилось от боли, маленькое тельце корчилось под жестокими пальцами матери. Мерри не вздрогнула.
Наконец я не выдержала и ушла, так ничего и не сказав. В ванной я плеснула холодной водой в лицо, чтобы смыть слезы. Я старалась унять дрожь в руках, но у меня ничего не получалось. Я уставилась в зеркало на свое отражение. Вид у меня был потрясенный. Это было самое худшее, что я когда-либо видела в жизни.
К тому времени как я вернулась к столу в залитом солнцем саду, Мерри сидела с Конором на коленях, улыбалась и потягивала свой лимонад, легко и непринужденно.
– Вот ты где, – тепло улыбнулась она.
Сэм поднял бокал и сказал мне:
– У тебя такой вид, что бокал вина тебе явно не помешает.
Он повернулся к Мерри.
– А вот моей жене не положено, – хитро улыбнулся он. – У нас может быть следующий Херли на подходе.
Мерри подняла руку, которой только что истязала своего сына.
– Скрестим пальцы на удачу, – сказала она.
Я похолодела.
Сэм
Женщины. Женщины в зной. Это довольно занятно, врать не буду. Эта парочка сражается за мое внимание, как две рассвирепевшие львицы. В какой-то момент я даже не смог сдержаться и, думаю, слишком громко рассмеялся.
Может быть, именно наша изоляция усиливает эти эмоции. Создается ощущение, что мы – последние три половозрелые особи во всем мире. И конечно, места в нем хватит только двоим.
Я в своей стихии. Мерри, податливая как пластилин, из кожи вон лезет, чтобы продемонстрировать, какая она услужливая и покладистая жена. Думаю, она действительно может оказаться беременной; в последний раз она так вела себя в начале беременности. В ней ощущалось что-то дикое, необузданное, неконтролируемое. Беременная Мерри. Нет ничего лучше. Она такая вся налитая, пышущая жизнью. Еще слишком рано для теста на беременность, говорит она, но, должно быть, это так и есть. Мы уже довольно давно над этим работаем. А теперь, когда здесь Фрэнк, – и того чаще. Мерри пристает ко мне всякий раз, когда у нее выпадает такая возможность.
И Фрэнк. Старая добрая Фрэнк. Торчащие соски, вызывающие мини-юбки, всегда без бюстгальтера, всегда полураздетая, демонстрирующая каждый сантиметр своих прелестей, допустимый приличиями. Налилась, созрела, как вишенка на солнце. Она пахнет сандалом и цитрусом, и таким знакомым запахом жаждущей соития женщины. Она смотрит на меня так, словно я – сам Мессия: глаза ее сияют, пульс учащается. Воздух наэлектризован горячим томлением, как перед грозой. Пусть смотрит, не стану ее отговаривать. От старых повадок трудно избавиться.