– Конечно, вы его любите, – соглашается она. – Конечно.
Мы немного помолчали. Я нервно пью воду.
– Странная вещь, эта любовь, – задумчиво добавляет детектив. – Ее всегда кажется мало, верно?
Она наблюдает за мной, глаза настойчиво буровят меня, словно она старается заглянуть в самую душу. Какую тьму она там видит?
– Иногда чувствуешь себя так, словно попал в западню, верно? – продолжает она. – Любовь. Брак. Материнство. Это занимает так много времени. И такая ничтожная отдача.
Лицо моей матери, застывшее в гротескной пластиковой маске. Лицо отца с отчаянной мольбой в глазах. «Отпусти меня, Морин, дай мне уйти!»
«Я ненавижу вас! Ненавижу вас обоих!» – кричала я.
Его мозги разлетелись по комнате, растеклись по настольной лампе в кабинете. Зачем она заставила меня смотреть на это? «Замужество, – сказала она. – Вот что получаешь за тридцать лет брака».
Как там говорится? Антонимом любви является вовсе не ненависть, а безразличие. Ненависть – это то, что чувствуешь, когда любовь предает тебя.
«Я никогда не хотела быть матерью, – сказала Морин. – Это твой отец хотел ребенка, но он мечтал, что это будет сын».
О, Конор, Конор, что я наделала?
– Пожалуйста, давайте прекратим, – взмолилась я. – Пожалуйста!
– Я не могу прекратить, Мерри, – ответила мне детектив Бергстром. – Ребенок погиб. Ваш ребенок!
Меня трясло от слез и ужаса.
Некоторым женщинам просто не дано быть матерями.
Или они этого не заслуживают.
Сидящая напротив меня детектив Бергстром по-прежнему чего-то ждала.
– Он ничем не болел, Мерри. И умер он не по естественным причинам. Но вы это и так знаете, верно?
Да, да. Одеяло на голову. Плюшевый медвежонок, подушка. Или вес моего собственного тела. Да, да, сколько раз я представляла это – не могла отважиться. Поступить так с этим мальчиком, этим ребенком.
Думать, хотеть – и сделать это… С самого начала нежеланный ребенок, теперь лишенный жизни – постыдная тайна, замотанная в одеяльце… Я с самого начала планировала убить его – и теперь он убит!
– Мерри, – повторила детектив Бергстром, – вы это знаете.
– Нет.
– Знаете, знаете! Знаете, потому что вы там были.
– Нет!
Сделай это, сделай!
Набраться мужества – и сделать это! Ребенок на руках, в последний раз. Разруби этот узел! Сделай так, чтобы его не стало!
Чтобы начать все сначала. Чтобы вернуться назад. До Кристофера. До всей этой лжи. «Я знаю», – написал он. Но что это значило? Мне нужно все исправить.
Только мы.
Сэм и Мерри. Мерри и Сэм.
– Мерри, – настаивала детектив Бергстром, – мы обе знаем, что вы были там. И мы обе знаем, что это вы его убили.
Сэм
Фрэнк привезла меня из полицейского участка домой. Ни я, ни она не вымолвили ни слова. Я сжимал кулаки, стискивал челюсть так, что зубы скрипели. Щипал себя и чувствовал эту боль. Да, боль отвлекала, но ненадолго.
Приехав домой, я сразу направился в сарай. Влив в себя несколько глотков виски прямо из бутылки, почувствовал приятное тепло. Гнев начал постепенно отступать.
Вспомнил лицо Мерри, когда ее сажали в полицейскую машину.
– Убийство, – сказали они. – Мы думаем, что вашего сына убили.
Фрэнк просунула голову в дверь сарая:
– Если что-то нужно, просто скажи.
– Ничего. Оставь меня в покое, – покачал я головой.
Я упал на пол и положил бутылку рядом с собой. На экране телефона высветилось сообщение: «Где ты сегодня был?»
Малин.
Голова поплыла. Пол начал качаться подо мной.
Чтобы заснуть, мне надо напиться.
Утром на мне было одеяло, а под головой подушка. Фрэнк. Я подскочил – слишком резко. В голове громко и яростно стучало. Пальцы закостенели. Я зашел в дом. Поставил вариться кофе. Окинул взглядом дом. Мавзолей. Именно так он сейчас выглядит. Мемориал в честь умершего и гибели мечты. Сейчас этот дом не представлял никакой ценности. Никакого проку от него не было.
Кофе подгорел, но я все равно его выпил. Я сидел и смотрел на фотографию, прикрепленную к холодильнику магнитом в форме кренделька. На ней Мерри, Конор и я. Снимок был сделан в начале лета во время нашей поездки по архипелагу Гетеборга. Паромы, озера, мороженое и много солнца. Мы отправились на пароме на остров Донсо, гуляли по маленькой рыбацкой деревушке, на причале пили кофе с пирожными. На Стирсо ели устриц. На острове Бранно купались и загорали. Окунали ножки Конора в воду и смеялись, глядя, как он морщится от удовольствия, ощущая приятную прохладу.
Улыбающиеся счастливые лица.
– Здесь так все просто и ясно, – сказал я однажды Карлу. – Как будто ничего плохого никогда не происходит и не может произойти.