Ребенок. Тот ребенок, которого мы зачали. Зачали – и впустили в этот мир. Я помню, что я чувствовала в тот день, стоя в тесной бежевой ванной комнате нашей маленькой квартирки, в которой всегда пахло прогорклым маслом из индийского ресторанчика на первом этаже. Я стояла и смотрела на эти две полоски, две жизнеутверждающие полоски, неоспоримые и необратимые. Это был уже второй тест. Але-оп! И готов ребенок!
Дверь распахнулась, Сэм неожиданно вернулся домой рано.
– Это правда? – спросил он, поймав меня с поличным.
Я не подала вида, что расстроилась.
– Да, Сэм, – воскликнула я. – Это замечательно, правда?
Страдания созданы для того, чтобы их переносить. Ты не можешь их преодолеть. Только нести и терпеть. Кто-нибудь может сказать: «Ты свободно можешь уйти». Вот только вопрос как. И с чем и куда. Я так и не смогла найти ответы на эти вопросы. И пожалуй, никогда не смогу принять такого решения. У меня в целом мире есть только Сэм. Он это знает. И отчасти именно это его и привлекает во мне. Это, а также то, что в одиночку мне не выжить. Я просто не буду знать, с чего начать.
Бывают бессонные ночи и ночи, которые, кажется, тянутся бесконечно. Я просыпаюсь иногда с ребенком на руках, но не помню, как и когда взяла его на руки. Он просыпается и кричит. Я подхожу к его кроватке, смотрю, как он багровеет от крика, слезы ручьями текут по лицу, он заходится до спазмов в горле. Этакий свирепый, неистовый подменыш из дикой природы. Я не хочу брать его на руки. Мне противно утешать и успокаивать его, хотя только это ему от меня и нужно, только об этом он и просит.
Я не могу этого сделать. Могу только стоять и смотреть, молча и неподвижно, пока он не накричится до полного изнеможения.
«Приучаю его засыпать самостоятельно», – объясняю я Сэму, если он жалуется на крики. Я цитирую какого-то уважаемого светила педиатрии, чтобы продемонстрировать, что очень серьезно отношусь к развитию ребенка. Но Сэм все равно находит к чему придраться и постоянно указывает мне на ошибки. Он предлагает какие-то мудрые советы – незначительные улучшения, как он их называет, им всегда найдется место. Да, он любит просвещать и воспитывать меня. И ему это неплохо удается. Восполнение пробелов. Думаю, он считает меня таким пробелом и постепенно меня «восполняет». Делай это. Надень вот это. Теперь тебе следует уволиться с работы. Теперь нам нужно пожениться. А теперь будем размножаться.
За эти годы он втолковал мне, что ценить, а от чего – отказаться. Итальянская опера, классические русские пианисты. Экспериментальный джаз. Корейская еда. Французские вина.
Это Дворжак? Я спрашиваю его, как будто сама не знаю. Как будто это не я выросла в доме на берегу океана в Санта-Монике, где моим образованием занимались частные учителя, пичкая меня знаниями больше, чем мне хотелось, – и больше, чем я того заслуживала.
Муж. Хозяин дома.
Полагаю, он говорит мне только то, чего я сама не знаю. Что мне нужно. Чего я хочу. Кто я есть. И в обмен на это я отдаю ему всю себя. Я даю ему именно такую женщину, какой он хочет меня видеть. Безупречное исполнение. На меньшее он не согласен.
Мужчины, которые были у меня до Сэма, хотели меня спасти, прогнать прочь все мои страхи. Сэм же хотел создать меня с нуля. И мне не хотелось его разочаровывать, потому что не оправдать надежд Сэма – самое худшее, что может произойти. Это конец света, возвращение к безнадежной, неумолимой, грызущей пустоте внутри.
– Ты будешь потрясающей матерью, Мерри, – повторял он мне в течение всей беременности, всего токсикоза, тяжести и постоянного чувства враждебного, неудержимого вторжения. Он не мог отвести от меня взгляд – и руки от моего раздутого живота. Его завораживало его личное, как он считал, исключительное достижение.
– Ты только посмотри, – удивлялся он, – мы создали новую жизнь! Мы зачали это живое существо внутри тебя! Это просто чудо, – твердил он.
До появления ребенка было еще далеко. Но Сэм в своих мечтах уже разработал целый план: Швеция, совершенно новая жизнь. Сбросить старую кожу – и скользнуть в новую. Было что-то заманчивое в этой идее – покинуть Нью-Йорк, оставив в нем наши многочисленные секреты, неприятности и грехи. Некоторые из них были на совести Сэма, но самое темное пятно – на моей.