В больнице мне сказали, что не было со мной никакого крестика. Я подумал, что он остался там, на окровавленной земле… Оказывается, он остался в твоих нежных руках и ты все это время зачем-то хранила его. Хоть и не знала (точнее не помнила!) кому он принадлежит.
Я сжимаю челюсть и вру.
— На днюхе Маринки я его потерял. Ты, видимо, нашла.
Она кивает. Не сразу, но кивает.
Фотография все еще в моих руках, я протягиваю ее обратно, желая освободиться от обжигающего чувства.
— Забери.
— Ты не хочешь оставить ее себе?
— Нет. Я и так все помню.
— А я нет, — разочарованно выдыхает она.
— Что ты помнишь? — спрашиваю я и стараюсь говорить спокойно, не давить.
Аня пожимает плечами, опускает взгляд. А потом медленно начинает идти вперед, я не отстаю.
Мы идем вдоль бетонной стены, что осталась от старой мельницы. Трещины, ржавые граффити, ветер гуляет между ребер железных конструкций.
Я слышу ее легкие и неуверенные шаги рядом, слышу дыхание. И чувствую, как напряжение между нами натянуто, как трос.
Я засовываю руки в карманы джинсов. Хочется курить, но потерплю.
Просто иду. С ней.
— Немного, — наконец-то отвечает девчонка. — Пятна. Эпизоды. Иногда они приходят во сне. Иногда в самых обычных ситуациях…
— В каких?
— Запахи, звуки, взгляды.
Она замолкает. Потом добавляет:
— Но как бы я не старалась, один год словно стерли из моей жизни. Иногда я боюсь, что совершила тогда что-то ужасное. Что я сделала кому-то больно, — дрожащим голосом признается она.
Я украдкой смотрю на нее. Она хрупкая в этом вечернем свете и слишком искренняя.
— Я не верю в случайности, — продолжает она. — Раньше верила. А теперь...
— Что изменилось?
Аня сжимает губы, потом все-таки выдыхает:
— Мой папа — военный. Когда мне исполнилось пятнадцать, его перевели в этот город. Но чем больше я думаю об этом, тем меньше верю в совпадение. Слишком уж все складывается. Переезд, новая школа, новые друзья. Все стерильно, как чистый лист. А память пустая. Как будто кто-то решил: хватит, начинаем с нуля.
Я киваю, будто просто слушаю. Но внутри все уже пульсирует.
Совпадений не бывает, я это давно понял.
Мы проходим мимо старой лестницы, ведущей на крышу разрушенного ангара. Аня идет медленно, снова что-то ищет в себе.
Я не хочу ей лгать, но если рассказать все сейчас, она может не выдержать.
А еще я боюсь, что когда она все вспомнит, то уйдет. Она будет видеть перед собой не обезбашенного парня, который не боится смерти. А изуродованного бедолагу, который поплатился за свою несчастную любовь.
Мы останавливаемся у бетонной стены. Тени падают на ее лицо, и мне вдруг становится невозможно дышать. Я не понимаю, как так вышло, что я смотрю на нее, и не могу насытиться. Словно все эти годы я был голоден.
Аня поднимает на меня глаза.
— Ты... странный, — шепчет она.
— Я знаю.
Я делаю шаг ближе, она не отходит. Еще шаг.
Теперь между нами почти нет воздуха. Только ее тонкое дыхание.
Я медленно поднимаю руку, трогаю ее щеку пальцами, девчонка не дергается. Но я чувствую, как внутри нее все дрожит.
— Я искал тебя, — говорю почти беззвучно.
— Зачем?
— Ты — единственное светлое воспоминание в моем изуродованном мире.
Я наклоняюсь к ней ближе, ее пушистые ресницы подрагивают. Я почти касаюсь ее губ. И тут она резко отшатывается.
— Прости. Я не могу.
И убегает.
А я остаюсь стоять на месте и смотрю ей вслед.
Но я даже не злюсь. Я ждал этого. Я же знал, что она сбежит.
ГЛАВА 18
Аня
— Ну, это был ад, — выдыхает Ника, сжимая в руке папку с набросками. — Этот препод точно ненавидит нас всех.
Мы выходим из университета. Прохладный воздух ударяет в лицо, я кутаюсь в синий вязаный кардиган. В небе свинцовые тучи, как будто его кто-то написал их углем.
— Он просто требовательный, — говорю я неуверенно. — И он прав. Мы сдаем композицию, это не «как-нибудь бы нарисовать». Тут все о смысле, о балансе и об идее.
— Да плевать! — фыркает Ника. — У меня в голове только паника. Какую, к черту, идею можно зашить в «Диалог эпох в архитектуре»? Мне семантику бы сдать.
Я улыбаюсь краем губ. У Ники талант: даже перед сессией превращать панику в стендап.
Мне бы в самый раз думать о предстоящей сессии, но в голове только мысли об Артёме. После разговора на мельнице какие-то полки моей памяти стали заполненными. Но все равно что-то внутри гложет, не дает полного умиротворения.