Полковник поднимает голову. Его лицо все такое же сдержанное, но в глазах сквозит усталость.
— Послушай, Артём. Внимательно меня послушай. Увез я ее не от тебя, а от всей вашей частнóй компании. Моя дочь сдружилась с этой Мариной, попала под ее влияние. И что из этого вышло? А? Ты чуть не лишился жизни, те подонки, которые… это сделали с тобой… ходили рядом. То, что увидела той ночью моя дочь, могло раз и навсегда лишить ее рассудка, она бы осталась больной.
Он кладет руки на стол и сцепляет пальцы. Его плечи слегка подрагивают, выдавая волнение.
— Сначала Аня ревела сутками напролет. Кричала по ночам, просыпалась в слезах. Ей стали сниться кошмары — одни и те же. Она спала со светом, боялась оставаться одна. Я следил за тобой, знал, что ты идешь на поправку.
Я ухмыляюсь. Получается кривая ухмылка, больше похожая на болезненный оскал.
— На поправку, — повторяю я, опуская взгляд на свои руки.
На эти руки, которые до сих пор помнят огонь боли.
— Но я не мог потерять свою дочь, — продолжает он, голос срывается на хриплый полутон. — Психологи не помогали, таблетки не помогали. Она рисковала сойти с ума.
Я молчу.
Сейчас, слушая эти слова, я почти понимаю его. Вижу ее заплаканное лицо, ее тонкие пальцы, впивающиеся в простыни. Я вспоминаю, каким был в ту ночь — изломанным, окровавленным, с грудной клеткой, вспоротой болью. Такое зрелище действительно не для слабонервных.
Мое собственное тело каждый день мне об этом напоминает. Каждый шрам — это крик той ночи. И я понимаю, почему он хотел спасти свою дочь, даже если эта «спасательная операция» вырвала ее у меня.
Но все равно во мне горит злое пламя, потому что ее потеря для меня была почти такой же, как потеря собственной жизни.
— Как вы сделали так, что она все забыла? — спрашиваю я, глядя прямо в глаза полковнику.
Он чуть прикрывает веки, устало потирает переносицу. Выглядит он неважно, словно не спал долгое время.
— Гипноз, — отвечает сдержанно. — Я нашел хорошего специалиста.
Я наклоняюсь вперед, чувствуя, как в висках начинает долбить.
— А если она все-таки вспомнит? Вы хотя бы представляете, какой откат ее ждет?
Полковник качает головой.
— Не вспомнит. И я надеюсь, что ты ей не скажешь.
Тяжелая пауза повисает между нами. Я провожу пальцами по татуировке на шее, вспоминая боль, агонию, ее испуганный взгляд, потерянный в темноте.
— Мне нравится ваша дочь. Очень. И я ей не враг, — выдыхаю я.
Полковник внимательно всматривается в меня, ищет в моих словах обман. Потом опирается локтями на стол, понижает голос:
— Это не симпатия, Артём. Ты видишь в ней свою спасительницу. И только.
Я сжимаю челюсть, чувствую, как кровь бурлит в венах.
— Нет, — отвечаю твердо. — Вы ошибаетесь. Аня важна для меня и не потому, что она спасла мне жизнь.
Он молчит несколько секунд, потом его взгляд меняется — становится жестче, холоднее, будто он решает, продолжать или нет.
— Важна? — повторяет он, словно пробует слово на вкус. — Тогда, может, тебе будет интересно узнать кое-что еще.
Я напрягаюсь, всем телом подаюсь вперед.
Полковник выпрямляется в кресле и говорит очень спокойно, почти безучастно:
— Ты ведь помнишь, кто такой Василий Мазуров?
Я застываю. Сердце в груди сжимается в тугой узел.
— Помню, — отвечаю я.
Он прищуривается.
— Так вот, недавно он был проездом в этом городе.
ГЛАВА 30
Аня
Я стою перед зеркалом, перебирая летние платья. Кажется, ни одно не подходит под мое настроение. Хочется чего-то легкого, свободного, немного воздушного. Такого, как сегодня я сама.
Сессия сдана. Все! До осени можно не думать ни о зачетах, ни о кричащем голосе преподавателя по стилистике. Целых два месяца свободы, солнца, тепла. И, возможно... поцелуев.
Я улыбаюсь сама себе и открываю дверцу шкафа. За стопкой одежды лежит аккуратный конверт. Я вытаскиваю его и достаю портрет.
Артем нарисован мягким карандашом — полутени, тонкая штриховка, чуть скошенный взгляд. Мой недавний рисунок, живой и настоящий. Я подолгу смотрю на его губы, как будто он может мне что-то сказать. Глупо, но я держу этот лист в руках, как сокровище.
Мы не виделись уже три дня. Он пишет, что загружен: «куча подработок, Анюта, как вынырну, сразу к тебе». Я верю ему. Не потому что хочу, а потому что знаю, какой он. Артём не тот, кто врет. Он гордый, упрямый, такой весь правильный, даже когда молчит.
Правильный Тёмный. И мой.
Иногда я ловлю себя на том, что скучаю до легкой боли в груди. Особенно такое ощущается вечерами. Мне просто хочется прикоснуться к нему, к его длинным пальцам, услышать его тихий голос, когда он называет меня «Анюта», почувствовать его запах.