И в этот момент между нами нет ничего, кроме света, этого вечера и теплых прикосновений.
Глядя на Артёма, я думаю: может, не все так сложно. Может, любовь — это просто сесть рядом, купить то, что она любит, и быть заботливым. Не ждать момента, не требовать большего, а просто быть.
Позже столик уже убран, остатки соевого соуса стерты салфеткой, бокалы с вином стоят почти полные. Мы даже не пили толком. Сидим в обнимку в мягком полумраке, в уютной тишине, где слышно только, как стучит мое сердце.
Я глажу его руку от запястья вверх, по татуировке, которую знаю уже почти наизусть. Словно читаю историю, спрятанную под кожей. Мои пальцы останавливаются там, где чернила тонко перетекают в шрам. Артём не убирает руку, не дергается, только замирает на секунду. Я ловлю его глубокий и серьезный взгляд. Такой... мой.
Я закусываю губу. Откуда-то изнутри, тихо, почти шепотом вырывается:
— Мой Темный.
Он приподнимает бровь.
— Что?
— Мой Темный, — повторяю я, уже чуть смелее.
Артём смотрит озадаченно, потом вдруг медленно и искренне улыбается:
— Темный?
Я смеюсь, чуть смущенно.
— Ну да. У тебя весь образ такой: мрачный, таинственный, будто ты вылез из ночи и принес с собой тьму. А еще про себя я называю тебя «Поцелованный тьмой».
— Ух ты, — он смеется, качая головой. — Вот это у тебя фантазия, Анют.
— У меня с детства с воображением все в порядке, — пожимаю плечами.
Он чуть наклоняется ко мне, шепчет, будто заговор:
— А я хочу быть поцелованным... Анютой. Обладательницей самых красивых глаз.
Я смущенно улыбаюсь, но внутри все разливается теплом. Его пальцы нежно касаются моей щеки. Не спеша, словно спрашивая молчаливого разрешения, я тянусь рукой к его груди. Замираю.
— Я могу прикоснуться к твоей груди?
Он спокойно кивает.
— К груди — можешь. К животу... пока не надо.
— Хорошо, — понимающе киваю.
Я прикладываю ладонь к его груди, чувствую, как под кожей глухо отзывается пульс. Его сердце живое, сильное, любимое.
Он притягивает меня к себе и целует медленно и бережно.
Мне не нужен никто другой. Ни тот, кто свистнет с машины. Ни тот, кто обещает золотые горы. Только он. Мой Поцелованный тьмой. Мой Артём.
Я долго смотрю на его лицо, на губы, которые только что целовали меня так, будто в этом мире ничего не существует, кроме нас. Стараюсь запомнить каждую мелочь, руки чешутся, хочется сесть рядом и нарисовать его очередной портрет.
И в груди поселяется уверенность, что все так и должно быть. Да, во мне больше нет сомнений, поэтому я неторопливо наклоняюсь к его уху. Дыхание перехватывает, я почти шепчу:
— Я хочу, чтобы ты...
Но вдруг останавливаюсь.
Мой взгляд цепляется за край футболки, там, где ворот чуть отходит от кожи, и из-под ткани выглядывает знакомый изгиб татуировки. Я всегда их замечала. Эти линии, намеки, очертания, как будто часть тайны, которую он не торопится открывать.
Он чувствует мой взгляд и слегка наклоняет голову вперед, будто разрешает. Я тянусь пальцами, медленно отодвигаю ткань и замираю.
Глаза.
Два зеленых глаза, набитых у основания шеи. Они гипнотически смотрят прямо в меня, сквозь меня, будто знают что-то такое, чего не знаю даже я сама. Они живые. Холодные. Настороженные. Завораживающие.
— Они..., — только и успеваю выдохнуть.
Артём молчит, но я чувствую, как напряглись его плечи. Скорее, от внутренней собранности. Он готов к моим вопросам. Или не готов, но все равно примет их.
ГЛАВА 33
Артём
— Да, это твои глаза, Ань, — говорю я, глядя на девчонку через плечо.
Она только что отодвинула ворот моей футболки, и теперь ее теплые ладони осторожно лежат у меня на лопатках. Она затаила дыхание и смотрит на татуху, не отрываясь.
— Когда? — спрашивает она еле слышно.
Я вздыхаю, сажусь ровнее, поворачиваюсь к ней лицом. Смотрю в ее настоящие красивые глаза. Те, что были в моей голове ночами, а теперь — навсегда на моей коже.
— Я когда увидел тебя в Клетке, — начинаю тихим тоном, — не мог ни спать, ни есть. Закрывал глаза — ты. Открывал — все равно ты. Мне казалось, будто я что-то потерял, а потом снова нашел. Понимаешь? Не знаю, как объяснить это чувство. Словами нельзя.
Аня не перебивает. Только слушает, склонив голову, как будто впитывает каждый мой звук.
— Потом... ночью, — продолжаю я, — сел и нарисовал твои глаза. Такие, как в первый день — немного испуганные, но яркие, как весенний луг. А утром я пошел к Пирату, сказал: бей. Он удивился, но сделал. Результат ты видишь.