— Да.
— Хорошо, что встретил тебя, Ань, — он спокойно присаживается к нам, скрещивает руки на груди. — У Артёма в субботу днюха.
— Что? — я моргаю. — Он мне ничего не говорил.
— А он и не скажет. Он вообще от этой даты шарахается как черт от ладана. Ничего не хочет, ни праздников, ни гостей. Но мы с Леркой хотим замутить мини-тусу в моей студии. Без кучи народа. Чисто свои. Ты поможешь его туда притащить?
Я растерянно смотрю на него.
— Я не знаю… Ты сам скал, что Артём не любитель шумных компаний.
— Да знаю. Именно поэтому ты мне и нужна. Ну, придумай что-нибудь… включи свои женские штучки, заманушки, — подмигивает.
Ника прыскает смехом:
— Да, Ермолова, выручи народ. Там же все на тебе держится.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь.
— Ладно, попробую. Но ничего не обещаю.
Пират встает, хлопает меня по плечу, как друга:
— Вот это уже другой разговор. Ань, если честно, то вся надежда только на тебя.
Пират уходит, а я снова утыкаюсь в свой чизкейк, на автомате ковыряю ложкой воздушную массу.
— Он правда мне ничего не говорил, — говорю задумчиво.
— До субботы еще целая неделя впереди, — успокаивает меня подруга. — Может, расскажет завтра.
— Да, может, — шепчу я. — Надо подумать, что ему подарить.
Ника смотрит на меня.
— А подари ему один из его портретов. Тех, что ты рисовала. Он даже не знает, сколько их у тебя. Это ведь часть тебя.
Я киваю.
Хорошая идея. Кто, если не он, достоин увидеть эти рисунки?
*****
Дверь квартиры за мной хлопает, и я сбрасываю босоножки у порога, не особо заботясь о порядке. В голове крутится: Пират, Артём, день рождения, «включи свои женские штучки».
Захожу к себе в комнату, закрываю дверь и сразу направляюсь к нижней полке шкафа. Там хранится папка с моими портретами Артёма. Я знаю каждый штрих, каждый изгиб его профиля, каждую тень под скулами.
Рассматриваю. Один, второй, третий. И ни один не подходит.
Слишком резкий. Слишком мягкий. Этот — что-то на него не похож, а в этом он будто чужой.
Сердце начинает биться чаще. Что за бред? Я их писала, я в них вкладывала душу. Почему они теперь кажутся мне чужими?
Пальцы нервно замирают на последнем листе.
Нет. Я не хочу дарить ему что-то, что уже было. Я хочу, чтобы он увидел себя сейчас. Мою версию его, сегодняшнего.
Я тянусь к мольберту, ставлю его посреди комнаты. Кисти. Палитра. Открываю тюбики с краской, запах масляных красок резко щелкает в носу, и будто бы сразу включается нужный режим.
Глубокий вдох. Погружаюсь.
Линия за линией, штрих за штрихом. Портрет рождается быстро, будто сам. Я не думаю, я просто знаю. Вот он — мой Артём. Чуть уставший. Чуть задумчивый. С чертовски темными глазами, в которых можно утонуть.
Я так поглощена, что не сразу слышу стук, дверь в комнату открывается.
— Ань, ты занята?
Резко поднимаю голову, на пороге стоит папа.
ГЛАВА 40
Аня
— Что ты хотел, пап? — спрашиваю я, а сама выхожу вперед мольберта.
Не хочу, чтобы он видел портрет.
Папа заходит в мою комнату.
— Рисуешь?
— Да.
— Покажешь?
— Пап, серьезно, что ты хотел?
Но он не слушает, просто идет вперед. Я делаю шаг, чтобы прикрыть холст, но он уже там. Останавливается, наклоняет голову и его лицо вмиг становится недовольным. Густые брови съезжаются на переносицу.
— Это что еще такое? — выдыхает он.
— Подарок, — шепчу я.
— Подарок? — переспрашивает он, повышая тон. — Анна, ты что, совсем? Ты стала одержима этим парнем!
— Я не одержима! — резко парирую я. — Это мой выбор, пап!
— Выбор?! Он старше тебя, он весь в татуировках, у него вид, как у человека, который сидел за решеткой!
— Ты не знаешь его! — я чувствую, как жар поднимается к щекам. — Ты даже не попытался узнать!
Он отворачивается, как будто боится потерять контроль. А потом резко и демонстративно подходит к моему шкафу.
— Что ты делаешь? — я подлетаю ближе, но он уже открывает створку.
— Просто хочу показать тебе, насколько все запущено.
— Не трогай!
Слишком поздно. Он вытаскивает мою папку, небрежно ее встряхивает, и листы разлетаются по полу. Разные, живые и настоящие портреты Артема. Его профиль. Его глаза. Его руки. Один, где он улыбается только для меня.
— Сколько их здесь? — строго спрашивает папа.
— Ты лазил в моем шкафу? — кричу я и бросаюсь на пол, собираю свои рисунки, прижимаю их к груди. — Это мое личное! Мое, понимаешь?
— Аня...
— Что? — слезы душат.