— О, да ты становишься прямо-таки опасен, — замечает Дин, сбрасывая с ног одеяло. — Выключай эту дрянь. Мы и так зомбоящик целый день смотрим. Пошли займемся… чем-нибудь еще.
Кас с улыбкой выключает телевизор. Они встают.
Но как только телевизор выключен, как только они оказываются на ногах, они оба медлят, и Дин чувствует, что в воздухе повисло неловкое напряжение. Кас следит за Дином почти с опаской. Дин полагает, что они отправятся в спальню Каса, но ни один из них не двигается.
В этот момент становится ясно, почему ни тот, ни другой не предприняли ничего серьезного за весь день: фиаско этого утра вовсе никуда не исчезло.
Каких-то двенадцать часов назад Дин воспользовался бы первым же шансом, чтобы уложить Каса в постель. Ранее этим вечером они даже целовались, и было хорошо (на самом деле, было просто отлично). Но теперь, когда представилась возможность для чего-то большего, когда «что-то большее» неотвратимо надвигается, все, о чем может думать Дин, это о том ужасном моменте утром, когда Кас вскрикнул от боли.
О том, как он спешно попятился, буквально свалившись на пол. Как ему стало плохо… и как он согнулся в настоящей агонии на несколько долгих, жутких секунд. Конечно, он быстро пришел в себя, но…
«Мое прикосновение всегда будет причинять ему боль», — думает Дин. Эта мысль настолько же иррациональна сейчас, насколько была утром, и Дин даже раздражается оттого, что она снова возникает в его голове. Но он не может до конца избавиться от нее и с удивлением понимает, что испытывает неуверенность.
Даже, наверное, лучше сказать скованность.
Тревогу, может быть.
Ладно… чего уж там, страх.
Кас внимательно наблюдает за ним и говорит ласково:
— Мы можем просто посмотреть кино, если ты предпочитаешь. Я и этим займусь с удовольствием. — Он явно осторожно выбирает слова, и Дин понимает, что надо сознаться.
— Ладно, дело в том, что… — начинает он, набирает воздуху и говорит: — Я очень не хочу снова сделать тебе больно.
Кас задумчиво кивает.
— Признаюсь, я вообще-то и сам не хочу испытывать боль. Я даже думал об этом сегодня… Но я сомневаюсь, что это повторится снова. Это случилось не по твоей вине, и к тому же теперь ты знаешь о моих ранах. — Потом он добавляет, просветлев: — Кроме того, я мог бы просто сделать тебе фелляцию. Это ведь совершенно безопасно, правда? И тебе нравится?.. Я надеюсь?
Мысль о том, что все удовольствие всегда будет доставаться Дину и никогда — Касу, совершенно неприемлема, и Дин твердо намеревается найти способ решить эту проблему. Так чтобы Касу не было больно и тоже было хорошо.
И все же иррациональная составляющая его переживаний — мысль «Я был демоном, прикосновение демона всегда причинит ангелу боль» — не уходит совсем.
— Как насчет… — начинает Дин, размышляя на ходу, — может быть, позволишь мне… увидеть?
— Увидеть что?
«Где швы», — почти говорит Дин. Но не только это: «Где синяки, — добавляет он мысленно. — И те шрамы на животе. И что это за следы царапин у тебя на спине».
«Насколько тебе больно. Везде».
«Как прикасаться к тебе, чтобы тебе не было больно».
— Все? — произносит он наконец.
Кас смотрит на него долгое время, но в конце концов медленно кивает.
— Так, гм… — говорит Дин, — к тебе пойдем или ко мне?
***
В итоге они оказываются в комнате Дина (Дин надеется, что перемена обстановки поможет им обоим отвлечься от воспоминаний об этом утре). Кровать здесь двуспальная — шире, чем та, что у Каса. Она всегда была больше, чем нужно Дину: еще в первые месяцы после переезда в бункер он заменил узкий односпальный матрас, который был здесь изначально, на большой новый. Тогда он еще думал, что наверняка временами новый матрас с ним будет делить та или иная девушка. Но здесь никогда не было девушки. Он всегда спал на этой кровати один.
До сего момента.
Но даже несмотря на смену обстановки, Кас заметно напряжен. Какое-то время он стоит у кровати, оглядываясь по сторонам немного растерянно, как будто не уверен, что дальше делать. Потом стягивает с себя свой синий свитер и начинает расстегивать рубашку под ним. Она оказывается с длинными рукавами, как будто он намеренно прикрыл руки дополнительными слоями одежды. На Дина он не смотрит — вместо этого он уставился в пол, напряженно сжав губы. Дин делает шаг ближе и накрывает ладонями его руки, останавливая его.
— Позволь мне, — просит Дин.
***
Он расстегивает рубашку пуговица за пуговицей и все это время не сводит глаз с лица Каса. Кас постепенно расслабляется, видимо, понимая, что Дин не собирается изучать и оценивать каждый обнажающийся дюйм его кожи. Края рубашки расходятся, но Дин по-прежнему не смотрит на грудь Каса — вместо этого он переключает внимание на манжеты, расстегивая их бережно — сначала левый, затем правый. Он двигается медленно, время от времени слегка улыбаясь Касу, надеясь сделать из этого процесса скорее прелюдию, чем медицинский осмотр.
Кас напряженно вздыхает.
— Это на удивление нервирует, — признается он в конце концов.
— Все в порядке, Кас, — говорит Дин. — Просто хочу знать, где безопасные зоны. — Он едва не добавляет: «Это не конкурс красоты», но вовремя соображает, что может создаться впечатление, будто он считает, Кас плохо выглядит.
Что совсем неправда.
Манжеты расстегнуты, рубаха распахнута. На этом Дин делает паузу, нежно проскальзывая руками под рубашку, на голые плечи Каса.
«Ему нравится сзади на шее», — вспоминает Дин и гладит Каса под затылком. Эффект от этого почти мгновенный: Кас заметно расслабляется, его голова чуть опускается и с губ срывается длинный вздох. Он даже на секунду закрывает глаза.
И похоже, прикосновение к шее придает ему уверенности, потому что после этого Кас быстрым движением сбрасывает с себя рубашку. Мгновение спустя он даже расстегивает штаны и снимает носки. Он двигается торопливо, как будто старается успеть, пока не прошла волна самоуверенности. Но, дойдя до боксеров, снова медлит.
— Погоди, я присоединюсь, — говорит Дин, сам раздеваясь до трусов.
И дальше.
Но теперь заряд уверенности у Каса, похоже, кончился, и его снова настигла застенчивость. Даже при том, что Дин полностью обнажен, Кас не может заставить себя посмотреть на него и не снимает боксеры.
Дин заходит ему за спину, думая, что Касу будет проще обнажить шрамы, если Дин не будет пялиться ему в пах. Он подумывает обнять Каса сзади, но, как только оказывается у него за спиной, странные темные линии на плечах и спине Каса попадаются Дину на глаза. Те самые следы в виде царапин, словно от когтей, которые он заметил в первое утро в химическом мотеле, когда Кас скорчился в душе. Дин не знает, безопасно ли их трогать: синяки ли это? Он осторожно кладет руку Касу на плечо, заведомо выше темных следов, пытаясь рассмотреть, что это такое.
— Прости, что я так плохо выгляжу, — говорит Кас ни с того, ни с сего. Он поднимает руку к голове и сдергивает свою обезьянью шапку — почти грубо, словно пытается продемонстрировать, насколько он непривлекателен (то есть, как ему кажется, непривлекателен). Теперь он почти полностью лысый.
— Что? — не понимает Дин, удивленный больше словами Каса и напряженностью в его тоне, чем отсутствием волос или странными когтистыми следами. — Нет, нет… Не в этом дело. Правда. Я просто не хочу сделать тебе больно там, где синяки.
— А, эти? Это не синяки, — говорит Кас, заглядывая через плечо. — Это блеомицин.
— Это что? — переспрашивает Дин.
— От химиотерапии, — поясняет Кас. Теперь он говорит немного свободнее, как будто сосредоточиться на одном изъяне легче, чем чувствовать себя обнаженным с ног до головы. Он даже поворачивается спиной к лампе у кровати, чтобы получше осветить странные следы. — Моя химиотерапия включает три лекарства, — говорит он. — Одно называется блеомицин, и один из его побочных эффектов — вот эти причудливые темные разводы на коже. Как мне сказали, это один из редких побочных эффектов, но у некоторых людей бывает.
— Правда? Похоже на следы от когтей, — говорит Дин. Это действительно так: теперь, когда они лучше освещены, видно, что разводы расположены рядом, группами по три-четыре параллельных линии длиной в несколько дюймов. Они багряного цвета с оттенком синевы, как застарелые синяки. Группы разводов разбросаны по плечам и пояснице Каса в нескольких местах. — А они болезненные? — спрашивает Дин.