— Мне тоже нравятся твои перья, — шепчет Дин, поглаживая его по шее.
— Так хочу обнять тебя крыльями… — бормочет Кас. — То есть… в этом… измерении… не только… потусторонними… тенями…
Три секунды спустя он уже спит.
Рука Каса по-прежнему накрывает член и мошонку Дина, и, несмотря на то что Кас почти в коме, у Дина присутствует легкая эрекция. Пальцы Каса насколько раз подергиваются во сне, и Дину самому смешно оттого, как это приятно и как ему хочется начать двигаться в руке Каса — даже когда сам Кас в полной отключке! Но Дин не шевелится. Он ощущает идеальный баланс между вожделением и релаксацией. Чувственные образы Кастиэля, теряющего над собой контроль от этого чумового фетиша с пером, никак не оставляют его мыслей — и в то же время безумно приятно просто тихо лежать вот так, в таком интимном, уютном контакте с рукой Каса. Его рука расслаблена, но при этом обнимает член и яички Дина почти собственнически. И отчего-то это ощущение кажется Дину давно привычным, даже родным. Как будто нет никакой спешки, как будто они прикасались так к друг другу каждую ночь многие годы.
Как будто они будут делать это каждую ночь еще многие годы.
Если повезет.
Дин знает, что тоже мог бы заснуть: его мысли замедляются, и он уже чувствует, как полуоформленные образы сновидений начинают закрадываться в уголки его сознания, готовые забрать его с собой. Но он не позволяет себе провалиться в сон. Он намеренно заставляет себя не спать долгое время, до глубокой ночи, только чтобы продолжать гладить Каса по шее. И чувствовать тяжесть его головы у себя на груди, и лелеять это приятное теплое ощущение его руки на своем члене.
***
Какое-то время спустя Дин просыпается в темноте. Кас — по-прежнему рядом, хотя они сменили положение: Кас теперь лежит позади Дина, и его рука тяжело покоится у Дина на талии.
Просыпаться в спальне бункера странно: никогда не знаешь, день сейчас или ночь. Дин так к этому до конца и не привык. После целой жизни в мотелях ему до сих пор кажется странным отсутствие окон: нет ни солнечных лучей, пробивающихся из-за штор, ни тусклого света луны, ни медленно скользящего по занавескам света автомобильных фар ночью. И никак не понять, как много времени прошло.
Он осторожно откладывает руку Каса в сторону и подвигается к краю кровати за телефоном.
Четыре часа утра. Дин кладет телефон обратно как можно тише и со вздохом роняет голову на подушку.
«Четыре утра, — думает он. — Можно еще поспать». Но он уже знает, что не заснет снова. Несмотря на уют ранее и на то, как поздно он уснул, сна ни в одном глазу. Ощущение такое, словно по позвоночнику протянут шнур напряжения, и сознанием завладела неусыпная бдительность.
«Бессонница, черт бы ее побрал», — диагностирует он. Это знакомое состояние. Периоды, когда тяжело спать, бывали у Дина в жизни и раньше. Наихудший вариант выливается вот в такие предрассветные часы бодрствования. Если остаться в кровати, то в итоге так и пролежишь несколько бесцельных часов, бесконечно обдумывая полуоформленные планы и непроверенные стратегии, мысленно взвешивая один неясный вариант за другим. Пытаясь решить проблему.
Потому что, когда приходит подобная бессонница, проблема есть всегда. Всегда надвигается какая-то неизбежная катастрофа: Сэм умирает, или проклят, или пропал, или их преследует какой-то всесильный враг, или мир опять рушится. Очевидно, когда грядет апокалипсис, что-то в спящем сознании Дина заставляет его пробуждаться исключительно ради того, чтобы провести несколько часов перед началом дня в непродуктивном беспокойстве.
И, очевидно, рак Каса приравнивается к апокалипсису.
Дин знает, что надо встать и пойти сварить кофе. Но он не хочет оставлять Каса одного, поэтому вместо этого лежит в кровати и думает.
«Химия, — думает он. — Радиация».
«Химия. Радиация. Как вообще понять, помогают ли лекарства? Хорошо бы следующий цикл ему делать вообще не пришлось… Кроули. Ровена. Демоны, ведьмы, ангелы, языческие боги… Пора ли уже ко всему этому перейти — начать их обзванивать, вызывать, торговаться? Пора? Не пора?»
Вчерашний выходной — один день валяния перед телевизором — был позволителен: Касу действительно нужен был день отдыха и нужен был кто-то рядом, не говоря уже о том, что он заслужил минутку удовольствия в постели (и даже несколько минут). Можно надеяться, Сэм за вчерашний день продвинулся в изучении вопроса, но Дин уже чувствует, что и ему пора вернуться к работе.
Потому что ведь каждый уходящий день может быть критичен.
И не только из-за того, чтобы избавить Каса от следующего цикла химии. Есть ведь и другая причина поторопиться.
Дин представляет себе клетки опухоли, живущие своей бездумной вредоносной жизнью в лимфоузлах в животе у Каса. Ведь одна из этих клеток может оторваться в любой момент. Одна маленькая клетка оторвется, попадет в кровоток — ведь этого достаточно? Одна малюсенькая клетка. Поплывет себе радостно в смертоносное путешествие по сосудам, по телу Каса, выбирая, в каком органе осесть, какой жизненно важный орган уничтожить…
А что если это уже началось?
— Прекрати волноваться, — шепчет Кас в темноте сзади — так тихо, что Дин сначала думает, будто Кас разговаривает во сне. Но нет, Кас не спит. Он снова обнимает Дина за пояс и приподнимает голову, чтобы строго скомандовать ему на ухо: — Прекрати думать об этом.
Дин оглядывается через плечо.
— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?
— Тебя иногда насквозь видно, — говорит Кас. В его голосе слышна сдержанная усмешка, и Дин поворачивается к нему, перекатываясь на спину. В темноте выражения лица Каса не видно, но Дину все равно кажется, будто он чувствует на себе его взгляд.
— Просто пытаюсь составить план, — говорит Дин. — Продумываю кое-какие идеи на завтра.
— Я знаю, — отвечает Кас. — Но это подождет до утра. Поспи.
Дин качает головой.
— Не могу заснуть. Но это ерунда, ты спи, а я пойду сварю кофе… — Но рука Каса внезапно оказывается у Дина на животе и продвигается ниже, и на этот раз она не запутывается в простынях — на этот раз она безошибочно направляется туда, куда хочет Кас. В следующее мгновение его рука оказывается на члене Дина, теплая и уверенная, пальцы Каса начинают ласкать Дина нежно и решительно, и все предрассветные заботы испаряются.
Две минуты спустя Кас заползает под одеяло и обхватывает член Дина губами. Каким-то образом на этот раз его рот кажется еще более горячим, влажным, мягким; его движения — более смелыми и настойчивыми. Он делает несколько кивков головой, каждый раз забирая в рот все больше ствола, пока член не исчезает у него во рту полностью, и Кас удерживает его, вжимаясь носом и губами Дину в лобок. Дин едва не стонет от интенсивности ощущений и вынужден напомнить себе сохранять тишину (в конце концов, Сэм ведь наверняка у себя спальне совсем неподалеку).
Он замечает, что даже слегка тычется членом в небо Каса. И ощущения от этого замечательные — для Дина, во всяком случае, — но он находит в себе силы прошептать:
— Это точно ничего для тебя? Тошноты нет?
Кас выпускает изо рта член, чтобы прошептать в ответ:
— Мой аппетит, похоже, полностью вернулся, и даже усилился. Аппетит ко всему, — добавляет он и снова ныряет вниз.
Дин вспоминает свои переживания по поводу вкусового отвращения в прошлый раз. Но теперь наутро их не ждет химия. Перед ними еще целая замечательная неделя, семь чудесных длинных дней и ночей вообще без химии. И вдруг кажется отличной идеей не тратить совсем уж всю неделю на исследования, а выделять по несколько минут в день на подобные вещи. Уж наверняка минутку или две в день они могут себе позволить.
Кас снова заглатывает член Дина. «Да, минутку или две, — решает Дин. — Ну, может, десять». Он невольно начинает двигаться вверх, навстречу Касу, осторожными толчками. Едва начав, он уже не может остановиться и теперь раскачивает бедрами в медленном ритме, всаживаясь в рот Каса.
С каждым толчком блаженные ощущения волнами нарастают. Дин откидывает одеяло, протягивает руку к выключателю лампы и зажигает свет, чтобы лучше видеть Каса. На том по-прежнему нет шапки, и видеть его без волос (да еще с синяками и этими следами от блеомицина) немного непривычно, но не слишком — после вчерашнего вечера даже лысый Кастиэль с синяками уже похож на себя, на обычного Каса. И ощущения от того, что он делает, скоро захлестывают все остальные соображения. Дин смотрит на собственный член — на то, как с каждым толчком он исчезает у Каса во рту, как блестят от слюны Каса его бока, — и шипит сквозь зубы. Сам от себя не ожидая, он начинает шептать горячо: