— Оно может помочь. Я тоже так думаю. — Он открывает дверь.
— Я имел в виду, оно может помочь тебе, — поясняет Дин, но Кас уже внутри, шагает по коридору.
Дин с Сэмом переглядываются на ходу в растущем отчаянии. Клэр спешит позади, шепча:
— Дин? Дин, это то, о чем я подумала? Блин, что он делает?!
— Он делает именно то, о чем мы все подумали, — тихо отвечает ей Дин через плечо. — Черт бы побрал эту Ровену! Вот серьезно, черт бы ее побрал! Не знаю, додумался ли бы он до этого иначе. Пошли… — Он переходит на бег, чтобы нагнать Каса, который уже в фойе, перед стойкой регистрации, вписывает их в книгу посетителей.
Фойе покрыто рождественскими украшениями, которые поначалу сбивают Дина с толку, пока он не вспоминает, что сейчас декабрь, а декабрь означает Рождество (Дин почти о нем забыл). В углу стоит огромная елка, усыпанная мерцающими серебристыми огнями, и все имеющиеся поверхности устланы сугробами искусственного снега, подарками, игрушками (по большей части настоящими) и целыми армиями пластмассовых снеговиков. С потолка свисает кукла Санта-Клауса в санях, запряженных девятью оленями (возглавляет их, конечно, Рудольф с красным носом, мигающим от батарейки). В другом углу выставлена еврейская инсталляция с ханукальной менорой. Дину думается, что все это немного чересчур, пока Сэм не шепчет, наклонившись к нему: «Наверное, для некоторых детей это последнее Рождество».
«Черт бы побрал эту Ровену! — снова думает Дин. — Умирающие дети в Рождество — ну какой ангел тут устоит?»
Хотя, на самом деле, многие ангелы устояли бы. Но, очевидно, не Кас.
Кас заканчивает записывать их имена в книгу и сообщает Дину через плечо:
— Нас ожидают. Прямо по коридору и налево. — С этими словами он снова направляется вперед.
— Ты можешь подождать секунду… — начинает Дин, но Кас уже ушел, и снова Дину приходится бежать, чтобы догнать его. Уже ясно, что Кас спешит специально, дабы избежать вопросов, и Дин в конце концов рывком хватает его за плечо, заставив остановится. — Подожди! — требует он. Вид у Каса по-прежнему настороженный, но он останавливается, со вздохом глядя в пол. — Поговори со мной, — просит Дин. — Поговори с нами, — поправляется он, когда их догоняют Сэм и Клэр.
Кас наконец поднимает глаза. Теперь выражение лица у него стоическое: спокойное, серьезное и грустное, и в глазах читается какое-то смиренное принятие, от которого у Дина холодеет кровь.
Кастиэль говорит Дину, понизив голос:
— Для меня благодати недостаточно.
Дин отвечает так же тихо:
— Ты все время это повторяешь. Но ты же не знаешь наверняка. Не знаешь.
— Знаю, — говорит Кас. Сэм и Клэр вежливо остановились поодаль, и Кас поворачивается к ним со словами:
— Сэм… Клэр. Я не знаю, как отблагодарить вас за все. За исследование, Сэм, и за идею, которая оказалась гениальной, и за то, что ты рискнул связаться с Ровеной и Кроули. И, Клэр, тебе тоже спасибо за то, что ты приехала сюда издалека и согласилась на извлечение благодати. Это был очень смелый и великодушный поступок. Не могу даже передать, как я это ценю. — Он смотрит на них по очереди: на Клэр, потом на Сэма и наконец на Дина. — Но оказывается, что для меня благодати просто слишком мало.
— Но мы же даже не изучили ее как следует! — протестует Сэм. Как и Дин с Касом, он пытается говорить на пониженных тонах (надо полагать, тут вокруг, в палатах, больные дети — даже умирающие дети, — и повышать голос кажется неуместным). Поэтому все это превращается в спор шепотом — тихий, и оттого еще более горячий. Сэм подходит ближе. — Может быть, мы сможем измерить ее силу! — говорит он пылким шепотом. — При помощи метода, описанного в блокноте Хранителей Знаний. Давай хотя бы измерим, сколько в пере благодати, Кас! Проверим, прежде чем ты примешь решение…
— Уж если я что-то еще могу, так это оценить перо из крылышка, — отвечает Кас резковато. — Особенно свое собственное. — Он снова поднимает перо, и все присутствующие смотрят на него. — Оно правда мне особо не поможет. Простите, — говорит Кас. Потом, оглядывая своих попутчиков, кажется, впервые замечает их обескураженный вид, поэтому добавляет: — Вы что, не понимаете? Это же не плохо! Пусть благодати недостаточно для меня, но она может помочь кому-то еще! Особенно кому-то маленькому! Маленькая частичка благодати не окажет заметного воздействия на меня, но может оказать огромное воздействие на маленького человека. Человеку, который раза в четыре меньше меня, она может существенно помочь. Скорее всего, даже вылечить полностью. — Он умолкает, глядя на спутников. — И честно говоря, все мы знаем, что я — не лучшее применение этому перу. Особенно когда я почти уверен, что оно мне не поможет.
Дин мог бы поспорить и о «лучшем применении», но мучительнее всего звучит это «почти уверен». «Почти уверен — не то же самое, что уверен», — думает Дин. И даже при всем этом оно может остановить ту одну малюсенькую клетку. Ту клетку, о которой Дин думает каждую ночь, ту губительную клетку, которая оторвется, попадет в кровоток… «Хорошо, пусть перо не вылечит его совсем. Но что если оно остановит ту одну клетку?»
Тем временем Кас говорит:
— Эмили стало хуже на этой неделе, — и Дину хочется застонать вслух.
Эмили. Ну конечно!
Малышка в платье принцессы. Та, что так оберегала Кастиэля.
Девочка, которая так переживала, что Кас один на химиотерапии, и которая намеренно с ним подружилась. Та, что с таким подозрением отнеслась к Дину и допытывалась, почему он не был рядом с Касом с самого начала.
Клэр говорит с нескрываемым отчаянием:
— Я не понимаю… Кастиэль, что ты делаешь?
Кас отвечает ей почти ласково:
— Здесь, в 103-й палате, мой друг. Маленькая девочка. Она живет в Канзас-Сити, но лечится в Денвере, как и я, — я познакомился с ней там, в клинке. У нее тоже рак. Другой тип, более тяжелая форма. На этой неделе у нее отказало несколько органов — Дин, теперь у нее почечная недостаточность и анемия: очень низкий гемоглобин. Она, по сути, задыхается, и, по-моему, у нее имеются и респираторные проблемы тоже. Ее мать связалась со мной, чтобы сообщить. Это перо может помочь ей.
— Кас… — начинает Дин.
— Ей восемь лет, — говорит Кас.
На это ни у кого не находится ответа.
— Я живу на свете уже тысячелетия, — говорит Кастиэль тихо. — А она прожила всего несколько лет — едва ли достаточно, чтобы попробовать в жизни хоть что-то. Она заслуживает жизнь. Разве нет?
Дину приходится отвернуться и отойти к ближайшему окну, откуда видно стоянку и жизнерадостную вывеску заведения. «Карусель», — читает он снова и смотрит на логотип со скачущим пони и солнышком, выходящим из-за облака. «Это что, должно нас приободрить, что ли? — думает Дин. — Приободрить родителей умирающих детей? Карусель, типа, должна напоминать о гребаном круге гребаной жизни? Потому что круг жизни — это хуйня собачья. Жизнь — не круг. Пони никогда не возвращается. Пони оказывается в могиле. Это дорога в один конец».
Дин смутно осознает, что поднял к голове руки, но только когда он слышит сзади встревоженное «Дин?» от Каса, он понимает, что схватился за голову, в отчаянии уставившись на нарисованного пони. Он делает вдох, заставляет себя опустить руки и поворачивается к Касу.
— Дайте нам минутку? — просит он Сэма и Клэр. Сэм выглядит совсем сдувшимся, а у Клэр вид такой, будто она вот-вот заплачет, но они кивают и вместе отходят обратно в фойе. Кас смотрит им вслед, пока они не оказываются за пределами слышимости, потом переводит взгляд на Дина.
«Я могу его отговорить», — думает Дин. Чего ему на самом деле хочется, так это схватить Каса за плечи и встряхнуть его, буквально встряхнуть, а затем заставить использовать перо для себя. (Мысль о бедной малышке Эмили, которой всего восемь лет и которая задыхается в своей палате, Дин старается загнать в самый дальний угол разума.) Но, конечно, заставить Кастиэля что-либо сделать не удавалось никогда: они уже давно выучили, что чем сильнее на Кастиэля давишь, тем больше он упирается. Более перспективный подход — это уговорить Кастиэля самостоятельно продумать ситуацию, убедить его посмотреть на нее под другим углом. У Дина даже начинает формироваться логический довод — о том, что Кас просто-напросто гораздо важнее, чем любая восьмилетняя девочка. Как бы трагична ни была смерть Эмили, правда в том, что Кастиэль — важная фигура во вселенских сражениях, развернувшихся на земле в последние годы. Важнейшая фигура. Он — умелый воин и искусный стратег, у него есть связи, он сыграл ключевую роль, у него огромные знания… он нужен. Он может оказать существенное влияние на мир. Умирающий ребенок — это, конечно, очень грустно; да что там, это трагедия, очевидно, с этим никто не спорит. Но является ли предотвращение этой трагедии наилучшим стратегическим выбором в данной ситуации?