— Я спросила, у вас есть с собой документы? — повышает тон сестра, и Дин моргает — он совсем потерялся в мыслях. Он находит единственное имеющееся у него удостоверение с настоящим именем и в оцепенении протягивает ей. Она кивает, делает пометку в компьютере и возвращает документ.
— Вы почти на полчаса раньше срока, — сообщает сестра.
— Что? — не понимает Дин. Голос выходит хрипом.
— Он еще на процедуре. Хотите пока выпить кофе? Эй… вы в порядке? — беспокоится сестра, нахмурившись.
Дину приходится вытереть глаза.
— Аллергия, — говорит он. Сестра подталкивает к нему коробку салфеток, он берет одну и высмаркивается.
— Аллергия в ноябре? — удивляется сестра.
Дин снова сморкается и прочищает горло.
— У меня аллергия на больницы, — удается выговорить ему.
Она сочувственно улыбается.
***
Сестра уходит проверить, где Кас, и вскоре возвращается со словами:
— Ему осталось еще пятнадцать минут на промывании физраствором. Вы же знаете протокол? Можете посидеть с ним, если только не хотите сходить за кофе. Пойдемте, я вас провожу. — Она манит Дина за угол и ведет его по одному из нескольких одинаковых на вид коридоров. — Вы знаете, — говорит сестра, — он не упомянул, что сегодня его забирает кто-то из семьи. Мы уже вызвали ему водителя, как обычно. Это мой недосмотр, нужно было спросить. Я просто предположила, что все как всегда — простите.
— Что? — опять спрашивает Дин, который, кажется, не понимает ничего из ее слов.
— Я уже вызвала его водителя. Водителя из службы помощи, который обычно отвозит его домой. Я позвоню и отменю. Так хорошо, что вы сегодня смогли приехать за ним… Он объяснял, что братья в разъездах и не могут встречать его, но мы, конечно, не могли не беспокоиться о том, есть ли у него на самом деле кто-то рядом.
Дин смотрит на нее непонимающе, и она чуть грустно улыбается ему на ходу.
— Некоторых пациентов некому забирать, — поясняет сестра. — Признаюсь, я волновалась, что ваш брат как раз в такой ситуации — что вызывает некоторую тревогу, так как… Видите ли, мы всегда переживаем за пациентов, которым приходится проходить через это в одиночку. Как он вам наверняка говорил, мы стараемся обеспечить его дополнительной поддержкой — помогаем одеждой, организовали для него доставку еды несколько раз в неделю, даем советы по питанию. Мы делаем, что в наших силах, но, честно говоря, финансирование на домашнюю помощь у нас скромное, и мы всегда переживаем, если у пациента такая ситуация. Поэтому нам особенно приятно, что вы здесь. Я сообщу доктору Клайну, он будет очень рад. Он даже дал Кастиэлю свой телефон, чтобы тот мог звонить, если что, в ночную смену после процедур — мы разрешаем это пациентам, которые едут домой одни. Но если с ним останетесь вы, то поводов для беспокойства меньше. Вы же с ним останетесь?
Дин решительно кивает.
— Что ж, хорошо. Ну вот мы и пришли. — Она отворяет дверь и отходит в сторону, жестом приглашая Дина внутрь. — Заходите, он в восьмом отсеке — проходите.
Она держит дверь открытой. Дин проходит.
***
Это протяженное помещение, одну стену которого целиком занимают панорамные окна, выходящие на город. У другой стены расположен целый ряд процедурных станций, отгороженных друг от друга шторками, висящими на металлических карнизах. Большинство шторок приоткрыты, так что, когда Дин смотрит на ряд пациентов, он видит по большей части ряд ног. Пациенты — не в кроватях: они сидят в удобных откидывающихся креслах, похожих на те, что используют на станциях переливания крови. Все пациенты — в обычной одежде, а не в больничных халатах. В удобной одежде, как отмечает Дин: он видит на людях спортивные штаны, пижамы.
Удобная одежда…
Он проходит мимо нескольких человек, но они почти не обращают на него внимания. Рядом с каждым пациентом кто-то сидит. Некоторые пациенты беседуют, некоторые спят, некоторые смотрят телевизор. У каждого стоит капельница, и похоже, им наказано пить, потому что у всех имеются бутылки, из которых пациенты потягивают воду.
«Они все расположены в ряд. И я тоже в ряду. Мы пьем и смотрим на звезды…»
Дин смотрит сквозь панорамные окна. Из них открывается неожиданно красивый вид на город. Сейчас ранний вечер: солнце уже село, и появляются звезды.
«Мы пьем и смотрим на звезды… Дин, жаль, тебя здесь нет».
Проходя мимо ряда пациентов, Дин чувствует себя словно в очень странном, сюрреалистичном сне. Шторки восьмого отсека частично задернуты и скрывают его внутренность из виду. Дин заглядывает за штору и видит Кастиэля.
Он один.
Он единственный из всех пациентов один.
Он лежит в кресле, откинутом до конца назад; его ноги приподняты. Голова слегка повернута на бок, глаза закрыты. Дин подвигается ближе и тихо зовет: «Кас?» — но потом понимает, что Кас спит.
На нем его мягкий синий свитер, ноги прикрыты одеялом. Его куртка и шарф висят на крючке на стене, вместе с сумкой. И на этот раз на нем нет шапки — она лежит на стуле у кресла.
Какое-то время Дин отвлечен тем, что рассматривает волосы Каса. Они определенно поредели. Растут как-то неравномерно. Но Кас не потерял их все — он по-прежнему похож на себя.
«Он носит шапку не потому что так уж плохо выглядит, — заключает Дин, — а просто чтобы скрыть эту неравномерность от нас. Чтобы скрыть от нас с Сэмом, что происходит».
У Каса, как и у всех пациентов, к руке идет капельница. Рукав его синего свитера засучен, чтобы дать доступ к вене.
«Мне нравится свитер, — сказал Кас. — Можно легко засучивать рукава».
Его рука покрыта синяками — некоторые из них свежие, некоторые застарелые и пожелтевшие. Выглядит это ужасно; должно быть, капельниц было много. Дин теперь вспоминает, что не видел Каса с оголенными руками уже несколько месяцев. Ему на память приходит тот случай, когда он застал Каса за взвешиванием в тренажерном зале бункера и Кас практически сбежал, завернувшись в полотенце. Внезапно Дин уверен, что Кас пытался спрятать руки. Он пытался скрыть синяки. И поэтому же, наверное, избегал объятий: ему просто было больно обниматься. Может, были и другие болезненные места, кто знает.
Дин тихонько подходит ближе, ставит цветок на маленький столик возле кресла Каса и поднимает со стула шапку. Он вертит ее в руках, рассматривая. На внутренней стороне обнаруживается нашивка: «С наилучшими пожеланиями от женского профсоюза медсестер».
— Ручной вязки, — бормочет Дин про себя.
«Мне подарил ее друг», — сказал Кас. Очевидно, друг из госпиталя.
Все новые воспоминания становятся на свои места. Врач во Флагстаффе, говорящий Касу: «Нужно сделать еще анализы». Отводящий Каса в сторонку, чтобы побеседовать с ним наедине.
Когда Кас узнал? Тем вечером во Флагстаффе или позже? Дин вспоминает ту ночь перед походом в рудник, когда Кас ни с того ни сего прислал сообщение. Дин тогда написал: «Привет, братан, как дела?» — и Кас целую вечность набирал ответ. Который потом стер, не отправив. «Нормально», — ответил Кас в конце концов. Дин тяжело вздыхает, думая теперь: «Я должен был сразу понять, что что-то не так. Когда Кас отвечает “нормально”, все никогда не нормально».
Все эти лекарства в ящике у Каса. От всех возможных проблем с животом. От всех возможных проблем с кожей. От всех возможных проблем с волосами. Всевозможные витамины…
Работа на заправке… Где Кас пытался набрать побольше часов. Наверное, чтобы натянуть на полную занятость? Для того чтобы получить медицинскую страховку или, может быть, покрытие нетрудоспособности? Он ведь работал целый месяц перед тем, как начал ездить в Денвер… Когда для новых сотрудников автозаправочной компании вступает в силу медицинская страховка? После тридцати дней полной занятости, или после определенного количества отработанных часов?
И конечно, ему наверняка нужны были деньги. На доплату за процедуры, на лекарства, на бензин до Денвера, на отель, где он ночует.
«Мне просто нужно еще немного наличных».
Дин садится на стул, держа шапку в руках.
Остается, конечно, еще много вопросов. Насколько все плохо. Какой тип, какая стадия. Распространился ли он. Появляются все новые вопросы, и каждый приносит с собой свежую волну тревоги и страха на фоне смутного осознания какого-то отдаленного нереального ужаса.