Это Кас, у которого могла быть девушка в Денвере (или даже парень). Кас, который, казалось, так таинственно отдалялся.
Хотя признаки, конечно, есть — теперь, когда Дин знает, на что смотреть. Рубашка слегка висит на нем, спадая с плеч на торс и руки более свободно, чем раньше. Ремень затянут до последней дырки, и брюки стали просторными, как будто даже мышцы его бедер истощились. Дин снова отмечает и худобу его лица: как выражены стали его скулы, как проявились морщинки в уголках глаз. И его слегка сутулую осанку.
Кас прекращает вытирать голову, сужая глаза, и даже осматривает себя — похоже, пристальное внимание Дина заставляет его думать, что что-то не так.
— Я прилично выгляжу? — спрашивает он, глядя на Дина с беспокойством.
«Прилично». Это слово напоминает Дину об эпизоде в мужском туалете госпиталя во Флагстаффе. Где их главной проблемой было отчистить плащ Каса и помочь ему причесаться.
— Ты выглядишь даже на удивление нормально, — отвечает Дин. Кас еще сильнее прищуривается, явно не доверяя его словам. — Нет, правда, — говорит Дин. «Ты выглядишь хорошо», — хочется сказать ему, но кажется, что это может прозвучать некорректно. (Уместно ли говорить больному раком, что он хорошо выглядит?) Поэтому Дин ограничивается нейтральным: — Определенно прилично.
— Надеюсь, ты прав, — отвечает Кас только. Он отворачивается к кухонной стойке и меняет полотенце на обезьянью шапку, откладывая полотенце и надевая шапку так стремительно, что его голова оказывается неприкрытой всего полсекунды. Затем он отходит к окну. Дин наблюдает за ним в тишине, сидя на кровати, все еще привыкая к тому, что Кастиэль снова в полном сознании и передвигается самостоятельно.
Кас приоткрывает штору. В комнату прорывается неожиданно яркий свет, и Дин щурится. На подоконнике виднеется маленький темный предмет, контрастно очерченный в солнечном свете: это цветок.
— Не хотел будить тебя светом, — говорит Кас. — Но я проснулся пару часов назад с мыслью о цветке. Я вспомнил, что он уже два дня без воды и, наверное, хочет пить. И два дня не видел солнца. Я забеспокоился и поставил его на окно, чтобы ему досталось утреннего света. Но за штору, чтобы ты мог поспать. — Он наклоняется и осматривает цветок. — Я немного полил его, но не знаю, сколько именно воды ему нужно… — Кас хмурится, глядя на цветок, и трогает пальцем землю в нескольких местах. — По-моему, с ним все в порядке… Надеюсь на это. Ты не знаешь, сильно ли ему повредят два дня без воды и солнца? Мне неизвестно, какие у него потребности. Как думаешь, добавить ему еще воды?
— Почему нет, — отвечает Дин, понятия не имея, сколько воды нужно цветку. — Если земля сухая, полей его еще чуть-чуть.
Кас берет ближайшую бутылку и начинает методично поливать цветок равномерной струйкой по периметру, вращая горшок рукой. Листья цветочка при этом подрагивают — их темные силуэты контрастно очерчены в золотистых лучах. Свет настолько яркий, что Кас с цветком похожи на фигуры в театре теней. Края гладких листьев цветка отливают золотом, и бутоны кажутся практически налитыми огнем оттого, как солнце пробивается сквозь лепестки. Профиль Каса обрисован так четко, словно высечен лазером. Его голова наклонена к цветку, и свисающие косички обезьяньей шапки придают силуэту загадочность, словно он какой-то призрачный древний инкийский бог.
«Как мозаика в витраже, — думает Дин. — Или средневековая картина: “Ангел, ухаживающий за цветком”». Солнечная аура вокруг Каса, конечно, до смешного напоминает сияние нимба — настолько, что Дину хочется пошутить на эту тему.
Но шутка не рождается. Вместо этого Дин вдруг осознает с абсолютной уверенностью, что он никогда не забудет этот образ Кастиэля с маленьким цветком, очерченный утренним солнцем.
«Он похож на ангела, — думает Дин. — Он всегда останется ангелом».
Что бы ни случилось. В каком бы обличье он ни был, сколько бы сил ни потерял, каким бы больным и слабеющим ни было его тело. Сколько бы времени ему ни оставалось. Кастиэль всегда будет ангелом.
У Дина щемит в горле и начинает щипать в глазах.
В этот момент Кас произносит:
— Повезло, что меня на него не вырвало, правда?
Дин едва не давится смешком.
— Вот уж умеешь испортить момент… — ворчит он себе под нос.
— Что? — переспрашивает Кас, глядя на него вопросительно.
— Ничего, ничего. Да, очень удачно, что тебя на него не вырвало, и давай это так и оставим. — Дин встает и обходит Каса, чтобы пошире раздвинуть шторы и впустить в комнату свет. — Ну что, новый день? — говорит он, пытаясь сосредоточиться на следующей задаче: что потребуется Касу сегодня? — Должен сказать, ты выглядишь гораздо лучше. Хорошо спал?
— Да, даже очень хорошо, — отвечает Кас, глядя на него с улыбкой. — А ты?
Дин собирается ответить «Я спал как младенец», но внезапно не может произнести ни слова, потому что только сейчас вспоминает, что прошлую ночь они провели практически в объятиях друг друга. Он поворачивается к веревке, раздвигающей шторы, и возится с ней так неуклюже, что случайно начинает закрывать шторы назад.
Подразумевает ли Кас то, как они обнимали друг друга? Это поэтому он слегка улыбается?
Дин ведь на самом деле обнял Каса.
И Кас притянул Дина ближе. И положил руку ему на пояс.
Конечно, между ними было одеяло. Критическое одеяло. Оно надежно их разделяло. Положение одеяла кажется крайне важным: Дин лежал поверх него, Кас — под ним, а значит они не «спали друг с другом» — не по-настоящему. Они спали просто рядом друг с другом.
То есть… совсем рядом друг с другом, если уж откровенно. Но ведь Дин остался у Каса просто на случай, если тому понадобится помощь. (Уж точно Дин именно так объяснит это Сэму.) Может быть, они и оказались в одной кровати, совсем близко, но все было абсолютно прилично. Ведь было одеяло! Одеяло все меняет. Одеяло важно.
Мысль «А, ну ладно, раз было одеяло, значит ничего гейского в этом нет» проплывает у Дина в голове, и ему самому становится смешно. «Что я, черт возьми, делаю? Чего я добиваюсь? Я действительно всего лишь… помогал Касу, оберегал его, как казалось в тот момент? Или в этом было что-то еще? Чего я хочу-то? И главное: чего хочет Кас? И что ему нужно?»
— Дин? — зовет Кас. На его лице появляется беспокойство. — Ты меня слышишь? Ты хорошо спал? Тебе нужно еще поспать?
— Нет, я хорошо спал, — отзывается Дин и вновь раздвигает шторы, пытаясь не обращать внимания на все сложные вопросы, возникшие в его голове. — А ты?
— Я тоже спал хорошо… — повторяет Кас. — Как ты себя чувствуешь сейчас?
— Э… хорошо, — отвечает Дин, в конце концов оставив шторы в покое. — А ты?
— Хорошо, — вторит ему Кас. — А ты?
— Хорошо, — отвечает Дин автоматически.
Разговор каким-то образом зациклился на бесконечных «хорошо», поэтому Дин хлопает в ладоши и, потирая руки, объявляет:
— Ну ладно, я только сбегаю в соседний номер в душ! Сейчас вернусь. Ты пока расслабься.
Однако мысли «Чего я на самом деле хочу? Чего на самом деле хочет Кас?» преследуют Дина до самого его номера. Они плывут за ним по прохладному утреннему воздуху в темную комнату, где еще спит Сэм, и дальше, в душ, где их до конца не смывает даже струя горячей воды. И вскоре фоном к ним добавляется неизбежный гнетущий барабанный бой: «Диагноз? Прогноз?»
***
Сэм начинает жаловаться, что Дин «слишком громко бреется», но в конечном итоге просыпается, приподнимается на локте и спрашивает:
— Как там Кас? Живой?
— Да, выглядит гораздо лучше, — откликается Дин, глядя на себя в зеркало и обрабатывая бритвой последний участок под носом. — Даже встал и ходит сам.
— Что ж, это облегчение, — говорит Сэм. Он садится на кровати и потягивается. — Думаешь, он сможет позавтракать? И поужинать завтра, в День благодарения?
Дин смотрит на него с удивлением.
— Я опять совсем забыл про День благодарения, — признается он.
Сэм смеется.
— Ну, он уже завтра. Я подумал, надо бы что-то спланировать. Пусть даже бутерброды с индейкой. Но хоть какой-то семейный ужин. — Он обводит взглядом тесный номер мотеля. — Мы могли бы устроить ужин прямо здесь. Может быть, заказать доставку еды? Некоторые рестораны в этот день доставляют. Еще, наверное, можно найти где-нибудь три блюда. И, может, кино посмотрим? Касу, кажется, нравятся фильмы?