— Это то перо, которое было у тебя в комнате? — спрашивает Дин, запоздало вспомнив, что он еще не до конца сознался, насколько основательно порылся в вещах Каса. — Гм… прости, я… когда я был в твоей комнате… я не упоминал, но… я заглянул в твой комод.
— Я знаю, — говорит Кас.
— Знаешь? — Дин немало удивлен.
— Я почувствовал, как ты трогал мое перо.
Дин смотрит на него во все глаза.
— Это перо из моего крыла, — объясняет Кас. — Из левого. С последней линьки. — Он протягивает руку мимо Дина, чтобы поднять перо со стола, и кладет его поверх рисунка, после чего закрывает альбом. Рисунок и перо исчезают из виду.
«Перо Каса. Это перо Каса».
Конечно, это перо Каса.
Конечно.
«И Кас почувствовал, как я его трогал…» Это совершенно новая информация: ангелы что, как-то остаются связаны со своими перьями? Ангелы могут чувствовать, когда кто-то трогает их старые перья?
— Ты сохранил одно из своих перьев? — спрашивает Дин, и Кас только кивает. Ища, что бы еще спросить, Дин задает первый вопрос, который приходит в голову: — И ты, э… рисуешь его? С цветком?
— Это называется арт-терапия, — отвечает Кас коротко. Он собирает со стола карандаши и складывает их в пластмассовую коробку, аккуратно переворачивая несколько — так, чтобы все они смотрели заточенными концами в одном направлении. — В госпитале иногда устраивают совместные встречи для пациентов, которые ждут химиотерапии или приема врача, — объясняет Кас, прокладывая концы карандашей мятым бумажным полотенцем. Он закрывает коробку со щелчком. — Туда приносят парики, шапки и всякие бесплатные вещи, такие как мой свитер и шарф, и иногда проводят уроки. Раз в месяц приходит учитель рисования. Она посоветовала нам зарисовывать вещи, которые мы хотели бы запомнить. Моменты, на которых мы хотели бы сосредоточиться, которые хотели бы сохранить… и в каком-то смысле заново пережить, наверное. — Он берет со стола альбом со спрятанным внутри перышком и кладет его вместе с карандашами в свой потрепанный чемодан, раскрытый неподалеку. — Это занятие успокаивает, — добавляет Кас. — Я делаю примерно по рисунку в день.
Дин стоит, лишившись дара речи.
«Вещи, которые мы хотели бы запомнить. Моменты, которые мы хотели бы сохранить. Заново пережить».
Те рисунки в ящике у Каса… Некоторые из них были просто красивыми пейзажами — олень в тумане, птица, пчела на цветке.
Но было и много портретов Дина.
Дин в машине — в тот раз, когда он сказал Касу, что Кас — член семьи.
Дин в Чистилище, идущий навстречу Касу с облегченной улыбкой.
Дин и Сэм, отдыхающие за столом в библиотеке.
Импала, изображенная сверху…
Сэм, отдыхающий у огня, глядящий на пламя… Было и еще несколько портретов Сэма.
Дин, сидящий в шезлонге у озера.
Горящее крыло, показанное с ракурса через плечо. Это что, было воспоминание? С чего Касу захочется такое помнить? Не говоря уже о том, чтобы пережить заново?
Потом до Дина доходит, что за всю долгую жизнь Кастиэля основные моменты, которые он хочет «сохранить», — это моменты с участием Дина и Сэма.
Дин медленно поднимает глаза к глазам Каса и обнаруживает, что Кас осматривает его с головы до ног с испытующим прищуром.
— Ты почему не спишь? — спрашивает Кас.
— А ты почему не спишь? — парирует Дин. Во рту у него стало немного сухо, и ему приходится приложить усилие, чтобы заставить себя вернуться в русло разговора.
Кас усмехается.
— Да, я же вам не сказал… Я часто ложусь поздно в ночь перед процедурами. Ведь это моя последняя хорошая ночь на ближайшие дни… Трудно не смаковать каждый момент. Так что я почти всегда ложусь позднее, чем следует. — Он снова сужает глаза на Дина. — У тебя напряженный вид, — добавляет он. — Что-то не так?
«Что-то не так», — Дин едва не смеется. С чего начать-то вообще?
— Кас, по поводу того, о чем спрашивал Сэм… — начинает Дин. Он не планировал поднимать эту тему — Кас ясно дал понять, что не хочет об этом говорить. Но слова выходят сами. — Нам нужно знать, — говорит Дин.
Кас вешает голову.
— Знаю, — отвечает он. — Знаю, что нужно. И простите, что я избегаю ваших вопросов. — Его взгляд падает на стол, и Дин не сразу замечает, что теперь Кас смотрит на иллюстрацию крыла в большой книге. — Я надеюсь, что не слишком нагрубил Сэму, — добавляет Кас с сожалением, глядя на рисунок на странице. — Мне стало неудобно после. Я знаю, что вы оба хотите как лучше. И я ценю это. Надеюсь, вы это понимаете.
Больше он ничего не говорит. Но за время этой речи из его голоса постепенно исчезает формальный тон, а с лица — бесстрастное выражение, и теперь вид у него становится печальный. Кас даже протягивает руку к книге и гладит старую иллюстрацию, проводя пальцами по нарисованным рядам перьев. Потом еще раз — как будто пытается приласкать крыло или почувствовать его оперение.
Жуткая мысль приходит Дину в голову, и, не успев остановить себя, он ляпает:
— Погоди… это… это же не какой-нибудь рак крыла?
Это совершенно нелепое предположение — особенно учитывая неоднократные упоминания Каса о том, что он «лишился» крыльев, как если бы их больше вообще не было. Но почему-то теперь мысль о том, что это его крылья поражены болезнью, не оставляет Дина. И он чувствует большое облегчение, когда Кас только тихо усмехается в ответ.
— Нет, — отвечает Кас. — Нет, не думаю, что ангельские крылья вообще могут заболеть раком. Ничто в настоящем обличии ангела ему не подвержено. Рак — это… — он смотрит на свое тело, — смертный недуг. Изъян в мироздании. — Но потом он снова переводит взгляд на рисунок крыла и прикусывает губу, часто моргая, с выражением такой скорби в глазах, что на мгновение к Дину приходит ужасная уверенность: Кас сейчас заплачет.
Кас не плачет. Но его голос звучит более хрипло, чем обычно, когда он говорит:
— Я почти жалею, что это не болезнь крыльев. Потому что крылья мои все равно изувечены, так что уже не важно, что с ними случится. Их, наверное, даже можно было бы ампутировать, теоретически. Может, так было бы и лучше: отрезать их начисто, вместо того чтобы носить эти бесполезные лохмотья… — Он убирает руку с иллюстрации, и его пальцы сжимаются в кулак. Медленно он опускает руку вдоль туловища. — В старых легендах говорится, что ангел не может пережить потерю обоих крыльев, — добавляет он. — Но никогда не было ясно, правда ли это. Может быть, если бы рак можно было просто отрезать совсем, одним махом, шансы у меня были бы и получше. Не знаю.
У Дина холодеет внутри от того, что подразумевают эти слова.
— Значит, у тебя… все еще есть крылья? — спрашивает он неуверенно. — То есть они все еще… все еще при тебе? — Он понимает, что отклонился от темы, но теперь, когда Кас заговорил о раке, Дину внезапно хочется услышать больше о крыльях.
Кас подсовывает руку под край тяжелой книги и захлопывает ее. Элегантная иллюстрация крыла исчезает, и теперь они оба смотрят на черную кожаную обложку. «Физиология ангелов», — гласит название, выведенное серебристым тиснением, отливающем в тусклом электрическом свете. И только сейчас Дин понимает, что это та книга, которую Сэм привозил во время прошлого визита в Денвер. Зачем-то Кастиэль взял ее с собой снова.
— Мои крылья все еще при мне, да, — говорит Кас. Теперь его голос звучит неестественно натянуто. — Они в небесной плоскости, как обычно. Но они изувечены. Я больше никогда не смогу летать.
— Ты это знаешь наверняка? — спрашивает Дин.
Кас какое-то время молчит, глядя на «Физиологию ангелов».
— Наверное, нет, — отвечает он, и впервые в его голосе слышна неуверенность. — Среди ангелов, на самом деле, даже велись споры о том, могут ли крылья падшего ангела со временем зажить. Но с учетом текущих реалий… — он указывает на свое тело. — Учитывая мое текущее состояние, даже если бы крылья могли зажить, я не успею дождаться этого.