— Да, мне бы очень хотелось. Мне бы очень этого хотелось.
— Можем кино посмотреть.
— Кино — это замечательная идея. Или еще фелляция.
Дин моргает.
— Или и то, и другое? — предлагает Кас. — Я, э… я подумал, что хотел бы снова попробовать фелляцию. Если, конечно, прошлой ночью тебе понравилось.
Дин едва удерживается, чтобы не закатить глаза.
— Понравилось — это мягко сказано. И да, это определенно входит в план. Но в следующий раз и ты должен дать мне попробовать. — Дин снова теребит Каса по шее, после чего заставляет себя оторваться от него и выйти из комнаты.
***
«Неудивительно, что Каса тошнит от этих мест», — думает Дин, шагая туда-сюда по залу ожидания в госпитале, пока Кас находится на бесконечной череде анализов и консультаций перед химиотерапией. «Мне уже нехорошо, а я был тут всего однажды. И это даже не я здесь блевал!»
По крайней мере общий распорядок Дину теперь уже знаком. Он начинает немного лучше ориентироваться в госпитале, и расписание с еженедельными циклами приобретает смысл. И конечно, большое облегчение знать, что Сэм рядом и готовит все нужное на вечер. Но оттого, что самого ужасного еще и приходится ждать, Дин едва не сходит с ума. Шагая взад-вперед, он все жалеет, что нельзя просто перенести Кастиэля на двадцать четыре часа вперед — нажать на какую-нибудь волшебную кнопку и пропустить все неприятные события, поместив его прямо в завтрашний день, когда, если повезет, он будет по большей части просто спать.
Но ничего не остается, кроме как ждать.
Во второй половине дня они наконец заходят в палату для химиотерапии, и после еще нескольких досадных эпизодов, когда Дина выставляют в коридор (сестра выгоняет его во время почти каждой процедуры), ему наконец разрешают остаться рядом с Касом в процедурном отсеке. Они в том же помещении, что и в прошлый раз, — с тем же длинным рядом откидывающихся кресел напротив бесконечных панорамных окон. Кас сегодня в другом кресле, но все равно обстановка воскрешает в памяти тот ужасный момент на прошлой неделе, когда Дин зашел сюда и увидел Кастиэля, ангела Господа, небесного воина, на химиотерапии, таким слабым и больным.
Дин заставляет себя ободряюще улыбнуться Касу. Кас отвечает ему натянутой улыбкой — к его вене уже подсоединена капельница, но пока это только физраствор и нужно еще ждать. Оказывается, что до начала самой терапии еще как минимум полчаса в связи с задержкой аппаратов, дозирующих лекарство.
Судя по всему, у всех пациентов лечение откладывается на полчаса или дольше. Некоторые настолько больны, что им все равно; другие смирились с задержкой и проводят время за чтением, рисованием (арт-терапия, как теперь знает Дин) или же просто смотрят в окно. Иные гуляют по проходу и навещают пациентов в соседних отсеках. Кажется, многие друг с другом знакомы; там и сям завязываются разговоры. Кас просит Дина до конца отодвинуть штору его отсека, чтобы кресло было хорошо видно — как выясняется, это неформальный знак, что он открыт для посещений. После этого несколько пациентов останавливаются, чтобы поздороваться с ним. Кас знает их по именам, и они знают его. Оказывается, многие из них были на таком же еженедельном цикле и провели в этом отделении вместе много часов.
Между случайными визитами Кастиэль все посматривает на Дина — будто до сих пор удивлен, что Дин сидит здесь, рядом с ним. Дин, в свою очередь, чувствует себя неловко и не на месте: он не знает принятые здесь правила, поэтому остро ощущает свою бесполезность. Кроме того, подходящие пациенты недоуменно поглядывают на него, как если бы привыкли к тому, что Кастиэль всегда один.
Чем дольше они ждут, тем сильнее Дину хочется взять Каса за руку. Но ему трудно заставить себя не думать о потенциальной реакции окружающих. Это неприятное и обескураживающее чувство. Дин, конечно, давно представлял себе, что в однополой паре, должно быть, совсем не так легко проявлять свои чувства публично. Даже невинные знаки симпатии, такие как держание за руки или поцелуи в щеку, могут быть чрезвычайно рискованными. И даже в таком либеральном городе, как Денвер, могут быть предрассудки, косые взгляды, замечания и еще более негативные реакции.
В принципе Дин все это знал. Но чувствовать это на собственной шкуре, испытывать такой бессознательный укоренившийся страх перед тем, чтобы даже просто взять Каса за руку на людях, очень неприятно.
Дин ограничивается тем, что время от времени поглаживает его по плечу.
Несколько минут спустя, пока Дин поправляет одеяло вокруг ног Каса (раз уж он не может держать Каса за руку, подоткнуть одеяло вокруг его ног кажется наилучшей альтернативой), Дин замечает, что по направлению к ним мимо ряда пациентов медленно идет маленькая девочка в сопровождении женщины — должно быть, ее матери. Девочке на вид лет восемь, и кажется, она — пациент: она катит рядом с собой стойку капельницы. Как ни странно, одета девочка при этом в наряд диснеевской принцессы — голубое атласное платье (похоже, ручного пошива) с широким кружевным воротником и подолом. Когда она подходит ближе, становится видно, что воротник платья скрывает нечто вроде перманентного венозного порта, выступающего сквозь кружево на шее. Трубка капельницы ныряет через кружево под воротник. На руках у девочки надеты нелепые белые атласные перчатки выше локтей — видимо, призванные спрятать синяки, как догадывается Дин. На голове намотан голубой атласный тюрбан, украшенный сверху диадемой, как будто она наполовину принцесса, наполовину джинн из «Тысячи и одной ночи».
Она выглядит немного уставшей и продвигается не спеша. Мать нависает над ней, не отступая ни на шаг, явно готовая помочь при первой необходимости, но в целом девочка держится весьма уверенно, учитывая обстоятельства. Она медленно, но верно направляется прямо к креслу Каса.
Кас встречает ее с теплой улыбкой.
— Здравствуй, Эмили. Ты сегодня принцесса?
— Да, Кастиэль, — отвечает Эмили величественно. — Можете называть меня «Принцесса Эмили». — Она немного нетвердо, но очень серьезно приседает в реверансе.
— Здравствуй, Принцесса Эмили, — послушно говорит Кас, склонив голову. — Должен ли я подняться, чтобы поприветствовать тебя?
— Нет-нет, — отвечает она, снисходительно помахав рукой в перчатке. — Мои подданные не должны утомляться из-за меня. Приказываю вам отдыхать.
— Спасибо, Принцесса, — говорит Кастиэль. — Дин, это Принцесса Эмили. И ее мать Шэрон.
Дин встает, чтобы пожать руку Шэрон, и обращается к Эмили с глубоким официальным поклоном:
— Принцесса Эмили, познакомиться с вами — это большая честь.
Однако, подняв голову, он обнаруживает, что Принцесса Эмили пристально смотрит на него своими маленькими глазками.
— Кто вы такой? — вопрошает она. — С Кастиэлем никогда никого не бывает.
— Эмили! — шепотом одергивает ее Шэрон.
— А что, это правда! — возражает Эмили, бросая на мать лишенный раскаяния взгляд через плечо. Она поворачивается к Касу: — Мы же так и подружились — помните, Кастиэль? Я подошла поговорить, потому что с вами никого не было.
— Прекрасно помню, — отвечает Кас. — Я был тебе очень признателен. Но на самом деле у меня тоже есть семья.
Эмили явно не убеждена. Она оценивает Дина еще одним подозрительным взглядом и спрашивает у Каса:
— Он — один из братьев, про которых вы говорили?
— Именно так. Это Дин. Моего второго брата зовут Сэм.
На лице Эмили все еще написано сомнение.
— Почему вы раньше не приходили? — спрашивает она Дина. — Кастиэль здесь всегда один. Нам было его жалко, правда, мам?
— ЭМИЛИ! — снова шипит на нее Шэрон, бросая в сторону Дина извиняющийся взгляд.
— Но нам же было! — настаивает Эмили.
Дин начинает чувствовать себя откровенно неловко (он автоматически стоит навытяжку, сложив руки за спиной, как будто и правда в присутствии королевской особы). Потому что, конечно, Эмили права: Дин и Сэм уже давно должны были понять, что что-то не так. Да, Кас им не сообщил, но признаки-то были налицо. Они должны были все понять, и они должны были быть здесь.