В конце концов Дин говорит, обращаясь к Эмили:
— Теперь я всегда буду приезжать. И Сэм тоже помогает — он готовит комнату Каса к нашему возвращению. Он будет здесь позже.
— Но почему вы не приезжали раньше? — допытывается Эмили.
Дин не знает, как ответить. Он медлит, глядя на Каса.
Шэрон вмешивается со словами:
— Эмили, милая, у взрослых иногда очень сложный график, и они не всегда могут освободиться. Наверняка у мистера Дина были очень…
— Он не знал, — говорит Кас девочке. — Я ему не сказал.
Шэрон умолкает на полуслове. Они с Эмили смотрят на Каса, затем на Дина.
Дину теперь ужасно неловко, но он кивает.
— Я не знал до прошлой недели, — подтверждает он и добавляет угрюмо: — Иначе бы был здесь.
— А… — произносит Эмили. Она обдумывает слова Каса, потом, бросив взгляд на мать, подходит к нему. Она тянется к его уху, прикрыв рот рукой, и даже поднимается на носочки, чтобы быть поближе. Кас опускает голову, подставляя ухо, и Эмили шепчет ему хрипло и так громко, что всем все прекрасно слышно:
— Вы ему не сказали, потому что не хотели его тревожить?
— Именно, — отвечает ей Кас мягко.
Эмили кивает. Она еще раз оглядывается на мать (которая теперь смотрит в окно, притворяясь, что не слышит) и шипит Касу театральным шепотом:
— Я понимаю.
Выпрямившись, она обращается к Дину:
— Все будет хорошо. Кастиэль поправится.
— Я знаю, — отвечает Дин, ни с того ни с сего растроганный едва ли не до слез. — Конечно он поправится. И… ты тоже.
Эмили смотрит на него. Помедлив, она направляется к Дину. Он стоит по другую сторону кресла Каса, и ей приходится осторожно обогнуть кресло, везя за собой стойку с капельницей. Она подходит вплотную к Дину, и он с удивлением отмечает, какая она миниатюрная вблизи. Эмили снова поднимается на носочки, сложив возле рта руку в белой перчатке, и Дин понимает, что она собирается прошептать что-то и ему. Он нагибается к ней. Она такая маленькая, что ему приходится практически согнуться пополам.
Эмили прижимает руку к уху Дина.
— Вообще-то я могу… — начинает она своим театральным шепотом. Но на этот раз девочка, кажется, понимает, что шепчет слишком громко, — она останавливается посреди фразы и смотрит на мать (которая теперь наблюдает за ними с дрожащим лицом). Эмили начинает снова, гораздо тише — так тихо, что теперь Дину приходится напрячься, чтобы услышать ее: — Вообще-то я могу умереть. Только не говорите маме.
Она опускается вниз и отступает на шаг, выжидательно глядя на Дина.
Дин медленно выпрямляется.
— О… — произносит он в растерянности. — Э…
Эмили заговаривает снова, теперь уже обычным голосом:
— Но это ничего, потому что все, кто умирает от рака, сразу попадают в Рай. — Она проворачивается к Касу. — Помните Чарли, Кас? Помните, он был здесь две недели назад? Помните, у Чарли был рак легких четвертой стадии, и его друг приводил с собой его собаку Лобо, — помните, какие у Лобо были мягкие уши? Мы с мамой только что узнали, что Чарли умер два дня назад. Но это ничего, потому что Чарли теперь в Раю. И Лобо когда-нибудь будет с ним.
Следует тишина; все трое взрослых смотрят на Эмили.
— Вы же сами мне сказали, да, Кас? Все, кто умирает от рака, попадают в Рай.
— Да, это правда, — отвечает Кас. Дин бросает на него недоверчивый взгляд, полагая, что это какая-то сказка, которую он рассказал Эмили, чтобы успокоить ее (потому что ведь, без сомнения, кто-то из раковых пациентов оказывается в Аду?) Но вид у Каса совершенно серьезный, и Эмили, кажется, удовлетворена (хотя Шэрон теперь уставилась в пол, закусив губу). Слава богу, Эмили наконец меняет тему, обращаясь к Касу:
— Мне нравится ваша шапка. Вы потеряли все волосы?
— Большую их часть, — отвечает Кас. — Хочешь посмотреть шапку?
Она кивает, и он по-свойски поднимает ее на кресло, усадив на сиденье у своих бедер. Голубая атласная юбка распушается вокруг нее как большой гриб. Кас подвигается, чтобы дать ей место, потом снимает с головы обезьянью шапку и отдает ей. Дин удивлен тем, как легко Кас это делает: на этот раз он обнажает голову вообще без колебаний.
Помимо этого, Дин с удивлением обнаруживает, что теперь у Каса почти не осталось волос. Неужели он потерял их так много только за последнюю неделю? Отдельные пряди там и сям еще остались, но теперь он выглядит практически лысым.
Эмили оценивает эту картину совершенно невозмутимо, уверенно глядя на Каса и сжимая в руках его шапку.
— У вас волосы были дольше, чем у нас у всех, — говорит она.
— Да, некоторые лекарства действуют на меня немного иначе, — отвечает Кас.
Эмили кивает без всякого удивления, как будто уже знает, что Кас чем-то отличается от остальных.
— Как с вашими лекарствами от тошноты, которые не помогают? — спрашивает она. Кас кивает, и она интересуется: — А марихуана помогла? — Она поворачивается к Дину и прилежно объясняет: — Кастиэль пробовал медицинскую марихуану. Но он не был уверен, поможет ли она.
— Не особенно, — отвечает Кас. — Но она меня хотя бы отвлекла. От этого уже легче, на самом деле. Однако тошнота была все равно.
Эмили кивает, но теперь ее внимание занимает шапка, как будто обсуждение медицинской марихуаны и химиотерапии — это обычные и скучные темы для разговора. Секунду спустя она уже полностью поглощена шапкой: вертит ее в руках и рассматривает обезьянью гримасу.
— Можешь примерить ее, если хочешь, — предлагает Кас. Эмили немедленно снимает свой голубой атласный тюрбан и отдает матери. Оказывается, что девочка полностью лысая. Что, конечно, ожидаемо — все здешние пациенты, включая Каса, находятся на какой-то стадии потери волос. Но когда такой вид имеет восьмилетний ребенок, наряженный диснеевской принцессой, это все равно отчаянно неправильно — настолько, что у Дина создается впечатление, будто они попали в какую-то душераздирающую социальную рекламу.
Лысая Принцесса Эмили натягивает обезьянью шапку своими белыми атласными перчатками под наблюдением Дина, Каса и Шэрон. Шапка ей велика — наушники свисают сильно ниже ее ушей, почти до плеч, а передний край наползает ей на глаза. Но, кажется, девочка все равно довольна. Она приподнимает подбородок, выглядывая из-под края шапки, и улыбается всем присутствующим, ощупывая рукой косички по бокам.
— Я пойду посмотрюсь в зеркало, — объявляет она, спрыгивая с кресла. — Побудь с Кастиэлем, мам, я сейчас вернусь, — велит она матери и, волоча за собой стойку капельницы, направляется к уборной, расположенной в конце ряда терапевтических станций.
Шэрон по-прежнему стоит у окна, держа в руках тюрбан с диадемой и глядя, как Эмили в ее атласном платье, белых перчатках и обезьяньей шапке исчезает в уборной вместе со стойкой. Как только голубой атлас скрывается за дверью, Шэрон поворачивается к Дину и говорит, почти оправдываясь:
— Она справится сама. Ей не нравится, когда я повсюду за ней хожу, а здесь я точно знаю, что с ней все будет в порядке — здесь кругом медперсонал, и в уборных есть кнопка вызова помощи, которой Эмили умеет пользоваться. И ждать нам еще полчаса.
— Да, конечно, — отвечает Дин. — Конечно, с ней все будет в порядке. Безусловно.
— Она пытается дать вам передохнуть, — говорит Кас. — Волнуется за вас.
Шэрон кивает.
— Да, я и так стараюсь не показывать ей, как сильно… как сильно я… как сильно… — Внезапно ее голос дрожит и глаза наполняются слезами. Она стискивает зубы, отворачивается к окну и делает длинный ровный вдох. Рукой она разглаживает края нелепого атласного тюрбана и поправляет булавки, которые удерживают на месте пластмассовую диадему.
Дин внезапно ясно представляет себе, как Шэрон прикалывала диадему на место — так, чтобы она располагалась точно по центру. Как шила вручную голубое платье принцессы, его рукава-фонарики и воротник, в который можно продеть трубку капельницы.
— Эмили всегда приходит пообщаться со мной, — говорит Кас Дину в тишине.
Шэрон поворачивается к ним, кивая. Она уже взяла себя в руки и произносит вновь окрепшим голосом: