«Он прекрасен, — думает Дин. Много раз он ловил себя на том, что смотрит на Кастиэля, — много раз на протяжении многих лет. Но никогда еще Дин не позволял себе сформулировать это так: — Он прекрасен. Неважно, насколько худой, насколько уставший, насколько больной, — он прекрасен…»
Хотя, глядя на Каса, Дин с болью замечает, что вдобавок к худобе и общему утомленному виду у него еще остались ушибы с тех пор, как он упал вниз лицом в мотеле в Денвере три дня назад. На следующий день он уже утверждал, что все в порядке, но на его скуле до сих пор видна темная багровая тень, заходящая на переносицу. Разбитая губа частично зажила, но с одной стороны еще припухшая, и место кровотечения засохло темным пятнышком.
— Зря ты все-таки не позволил нам наложить шов на губу, — говорит Дин, указывая на рот Каса.
— Она и так неплохо заживает, — отвечает Кас, ощупывая место отека. — Надо только помнить не улыбаться много — это единственное болезненное движение. За губу я не беспокоюсь. — Он еще немного обследует губу, потом проводит пальцами по синяку на щеке к носу. — Все хорошо заживает, — сообщает он. Но, конечно, поскольку он только что держал в руке уголь, везде, где его пальцы прикасаются к коже, остаются широкие черно-серые разводы.
Дин невольно улыбается.
— Делаешь новый набросок прямо у себя на лице? — спрашивает он. — Что, синяки недостаточно темные?
— Ой, — говорит Кас. Он смотрит на свои измазанные пальцы. — Я забыл. — На блюдечке рядом лежит влажная тряпка; Кас подтягивает ее к себе и начинает вытирать пальцы. Потом он делает попытку протереть грязной тряпкой лицо, но Дин рукой останавливает его.
— Не уверен, что втирать художественный уголь в раны полезно с медицинской точки зрения, — замечает Дин. — Дай-ка я… — погоди, у меня вообще-то есть чистые салфетки. — (Не то чтобы Дин готов сознаться, что ревел навзрыд каких-то двадцать минут назад.) Он достает салфетку и мочит ее водой из бутылки.
— Не шевелись, — командует он, наклоняясь ближе, и бережно вытирает пятна со щеки Каса.
Свет падает неудобно, и на лице Каса образуется тень, так что Дин встает на колени рядом, дабы не загораживать собой свет. Он берет Каса за подбородок, чтобы немного развернуть его лицо к свету. Кас позволяет это Дину вполне охотно, но при этом пристально наблюдает за ним, изучая его лицо. Их лица — всего лишь на расстоянии фута, и свет отражается в глазах Каса. В этом изумительном голубом…
Внезапно атмосфера накаляется потенциалом, и Дин понимает, почему он предложил вытереть Касу лицо, когда тот мог прекрасно сделать это сам. В конце концов, он взрослый человек (вернее, «взрослый серафим»).
«Если бы он был девушкой, я бы уже целовал его», — думает Дин. Но Кас — не девушка, Кас — даже не человек, к тому же у него поранена губа, и вся ситуация достаточно непривычная, чтобы Дин замер на месте с рукой у него на подбородке. Кас тоже сидит неподвижно, словно ждет, что сделает Дин.
Потом Дин думает: «Если я не просто так предложил вытереть ему лицо, то и он не просто так мне это разрешил».
Неуверенность сменяется восхитительным предвкушением.
«Уголь. Сначала сотри уголь», — напоминает себе Дин. Он медленно, осторожно стирает темные пятна с носа Каса и, сменив салфетку на чистую, бережно, мазок за мазком вытирает его ушибы. Потом, стоя на коленях и придерживая голову Каса за подбородок, деликатными прикосновениями влажной салфетки отчищает уголь с его разбитой губы.
Все это время Кас не сводит с него глаз.
Наконец Дин опускает салфетку. Кас медленно протяжно выдыхает.
— Спасибо, — говорит он тихо.
Он накрывает своей рукой руку Дина у себя на подбородке и легонько сжимает ее. Их лица теперь — на расстоянии каких-то восьми дюймов. По-прежнему внимательно глядя на Дина, Кас произносит:
— Я ценю всю… всю помощь, Дин. Всю заботу. Больше, чем ты можешь себе представить. Но пойми, ты не обязан…
— Угу, я сейчас тебя поцелую, ладно? — говорит Дин.
Кас затыкается немедленно, часто и быстро кивая, и Дин наклоняется и целует его.
Сперва Дин целует его в здоровую щеку — не в рот (ему вспоминается, что Кас, кажется, не очень-то знаком с поцелуями в рот, так что Дин планирует перейти к этой области постепенно). Один поцелуй в щеку, потом еще один — Дин продвигается медленно, пробуя на вкус кожу, ощущая необычную мягкость редкой щетины. Он слегка поворачивает голову Каса за подбородок, позволяя губам скользить по его коже, и целует его снова — на этот раз в самый уголок рта. Дыхание Каса учащается. Дин закрывает глаза, вдыхая его запах.
Дин отмечал этот запах и раньше, во время их совместных вечеров, но теперь позволяет себе сосредоточиться на нем по-настоящему. Он упивается этим букетом: в нем узнается и ментоловая жидкость для полоскания рта, которую использует Кас, и мыло, которым он, должно быть, пользовался в душе, и зубная паста… и что-то еще. Что-то, напоминающее об открытых пространствах — словно аромат ветра и озона, запах дождя, или пустынной пыли, или вереска на лугу.
«Перья, — думает Дин. — Перья взрослого серафима». — Он вдыхает этот аромат снова, приблизившись щекой к щеке Каса и лаская его кожу своим теплым дыханием.
И это Кас тогда поворачивает голову и неожиданно целует Дина в рот.
Выходит даже немного неуклюже: резкое движение Каса застает Дина врасплох, и они сталкиваются зубами и носами. И находятся они под неудобным углом: Дину приходится тянуться вперед и вверх, а Касу — наклонять голову. Но все это совершенно неважно. Все идеально во всех смыслах, потому что в мире не осталось ничего кроме Каса. Дин видит только Каса, чувствует только его. Кас обнимает руками лицо Дина, и Дин уже успел взяться за косички его шапки (которые оказываются отличным способом притягивать Каса ближе: Дин немедленно понимает, что может управлять его головой, потягивая за косички как за поводья). Когда он подтягивает Каса в более удобное положение, наконец прижимаясь ртом к его рту, рот Каса оказывается горячим и влажным, с медным и ментоловым привкусом. Соблазнительный запах вереска витает в воздухе. Неожиданно появляется ощущение чего-то всеобъемлющего, окутывающего Дина со всех сторон. «Крылья, — думает он. — Его крылья на мне». Кас теперь всецело завладел ртом Дина, жадно покусывая его губы и исследуя их кончиком языка пытливо и нежно, словно пытается досконально изучить их на вкус. И этот запах, этот привкус… вереск, и ментол, и медь…
Медь? Стоп.
Дин отстраняется. Губа Каса кровоточит.
— Черт! — восклицает Дин, хватая еще одну салфетку и промокая рану. — Я собирался не трогать рану! Честное слово! Я забыл, прости…
— О, кровь пошла еще в самом начале, когда мы столкнулись зубами, — говорит Кас. — Но это не имеет значения. Если только это не препятствует дальнейшим поцелуям — в противном случае это трагедия. Хочешь вернуться в постель?
«Может быть, шестая глава подождет еще часок, — думает Дин. — Или два».
***
— Но я же знаю, что ты устал, — говорит Дин, пока Кас выпутывается из своего одеяла-тоги (которое он настолько тщательно вокруг себя обернул, что на развязывание требуется время). Вместе они расправляют одеяло на кровати, и Кас ныряет под него со своей стороны, пока Дин обходит кровать к другому краю. — То есть мы не обязаны ничего делать, как я тебе вчера уже сказал, — продолжает Дин. Кас смотрит на него, прищурившись. — Если тебе нужно еще поспать, тогда просто спи. Я даже книжку с собой взял на случай, если ты захочешь отключиться. Так что если устал, просто…
— Да, да, Дин, если я устану, я посплю, — отвечает Кас нетерпеливо, дотянувшись руками до Дина и дергая его к себе. — Но сейчас я не устал.
— Ты же говорил, что устал…
— Я уже проснулся. Можешь только сначала снять эту свою одежду?
Спустя две секунды Дин раздет донага. Прямо как в прошлое воскресенье. И, как в прошлое воскресенье, Кас снова остается в одежде. На нем только штаны и футболка — конечно, это никакое не препятствие, но заставляет Дина задуматься о том, что, может быть, Кас чувствует неуверенность в себе из-за того, как выглядит. Из-за того, какой он худой, из-за синяков и шрамов… из-за общего болезненного вида. Так что Дин напоминает себе не спешить и дать ему время. Но Кас не медлит: как только Дин сбрасывает одежду и укладывается в постель, Кас моментально подвигается ближе, прижимается к Дину и, как в прошлое воскресенье, сразу нащупывает его член.