Дин боится прикоснуться к нему и только нависает над ним с колотящимся сердцем, повторяя:
— Кас? Кас?! Что это? Что с тобой?! Кас, ты можешь говорить?!
Проходят неимоверно долгие тридцать секунд. Наконец Кас выплевывает край одеяла.
— Прости, — выдыхает он. К огромному облегчению Дина он делает несколько более глубоких вдохов и немного разгибается — что бы с ним ни произошло, похоже, боль отпускает. — Мне так жаль… — говорит Кас между рваными вздохами. — Мне так жаль, Дин.
— Но что я сделал? Я сделал тебе больно?! Что случилось?!
Кас дает себе время отдышаться и начинает выпрямляться, пока не садится почти вертикально. Его дыхание теперь более свободное, но тяжелое и глубокое, как будто он бежал в гору. Кажется, что прикасаться к нему уже безопасно: Дин кладет руку ему на плечи, чтобы попытаться его успокоить, и обнаруживает, что Каса трясет.
— Что бы я ни сделал, Кас, боже мой, прости меня пожалуйста! — просит Дин. — Прости меня…
Кас поворачивается к нему лицом и произносит:
— Обещай мне, что это тебя не остановит. Обещай мне, что мы попробуем снова. Обещай! Пожалуйста!
Дин моргает.
— Э…
— Обещай, — шипит Кас почти свирепым рыком. — Обещай, что мы попробуем еще раз! Пожалуйста! Я не вынесу, если ты сдашься, если откажешься от меня, Дин, я не перенесу этого! Ощущения были такие изумительные, но я должен был предупредить тебя — это я виноват, это моя вина, — прости меня! Пожалуйста, обещай, что мы попытаемся снова!
— Хорошо, я обещаю, обещаю… — поспешно отвечает Дин. — Но не раньше, чем ты расскажешь мне в чем, черт возьми, дело, потому что Кас, блин, я не хочу делать тебе так больно!
Кас слегка поникает головой, но кивает. Дин протягивает ему бутылку воды. Кас берет ее, полощет рот, выплевывает воду в противень и делает несколько больших глотков из бутылки. Он, кажется, немного успокоился и наконец пересаживается, прислонившись спиной к кровати. Дин садится рядом, обернув вокруг них обоих одеяло.
Он никак не может оправиться от внезапности происшедшего. «Хуже просто и быть не могло…» — думает он, прислоняясь затылком к боковине кровати. По-прежнему неясно, что именно случилось, но Дин уже мысленно казнит себя за то, что вообще позволил себе сегодня что-то начать. «Блин, прошло всего каких-то три дня после химии! — упрекает он себя. — Ты знал, что он болен, знал про его шрамы, ты даже знал, что что-то не в порядке! Он замер, он даже сказал о том, что надо соблюдать осторожность, но ты настоял на своем все равно».
Следом за этим в его голове проплывает мысль о том, что вместо удовольствия он доставил Касу только мучения.
«А чего я ожидал: я — демон, он — ангел. Я — адский мучитель». (С одной стороны, это было давно, много лет назад. Но с другой стороны, это была вечность, с тех пор не оставившая Дина ни на день.) «Я — адский мучитель. Конечно, мое прикосновение причинит ему только боль». Дин понимает, что рассуждает немного иррационально, что слишком утрирует, но он настолько потрясен случившимся, что эта мысль укореняется, и в конце концов он сам съеживается, обняв руками колени и уже подумывая, не отойти ли от Каса подальше. Но потом Кас поворачивается к нему, подвигаясь ближе, пока не оказывается бок о бок с Дином. Он приваливается к Дину, опустив свои колени поверх его и положив подбородок ему на плечо.
Некоторое время они сидят так, прижавшись друг к другу.
— Ебаный в рот… — выдыхает наконец Дин.
— Боюсь, что нет, — отвечает Кас. — Во всяком случае, не сегодня. — Он начинает гладить Дина рукой по щеке. В воздухе вокруг них образуется тепло, и Дин думает: «Крылья. Крылья, обнимающие демона…»
— Прости меня, Дин, — говорит Кас. — Мне так ужасно жаль. Это моя вина. Я должен был тебе сказать: он тестикулярный.
— Что? — переспрашивает Дин. Он все еще пытается стряхнуть с себя мысли о том, что он демон, и почти пропускает слова Каса мимо ушей. Он смотрит на Каса: Кас теперь гладит его по голове, всматриваясь в него с тревожным вниманием, как будто это Дину больно, как будто это Дина надо успокоить. Он запускает пальцы Дину в волосы, медленно и нежно поглаживая его голову от виска к затылку.
— Одно пришлось удалить, — говорит Кас без предисловий, так что Дин не может понять, о чем он. — Шрам до сих пор не зажил. Оказывается, это такая чувствительная область… Гораздо более чувствительная, чем я мог представить. Я должен был тебя предупредить, но я не предполагал, что она до сих пор настолько болезненная. Видимо, резинка защемила шов… — Он умолкает, пока Дин растерянно смотрит на него. Взгляд Каса становится рассеянным — он по-прежнему гладит Дина по волосам, но теперь о чем-то задумался и, когда заговаривает снова, его тон звучит почти философски.
— Знаешь, это странно… — говорит Кастиэль. — Ведь я уже лишился крыльев. Лишился перьев. Это не должно иметь значения. Мне не должно быть важно, если я теряю еще и волосы или какие-то органы — ведь это просто оболочка, это не я. Но теперь это уже я. По крайней мере, так чувствуется. — Он на секунду умолкает, потом добавляет: — Наверное, я надеялся, что раз не могу больше быть ангелом, то научусь быть хотя бы мужчиной. Но теперь я просто… наверное, теперь я уже ничто, на самом деле. Полуангел, полумужчина… — Он гладит Дина по волосам с бесконечной нежностью, все медленнее и медленнее, и его голос становится тихим и грустным. — Я должен был сказать тебе давно, но мне было стыдно. Это я виноват, Дин.
— О чем ты говоришь? — не понимает Дин.
— Он тестикулярный, — отвечает Кас. — Тестикулярный рак. Стадия 3B.
========== Глава 28. Ты должен рассказать мне все ==========
«3B», — думает Дин.
Кас замолчал рядом, но впечатление такое, что его слова все еще отдаются эхом по комнате. «Тестикулярный рак, стадия 3В. Тестикулярный рак, стадия 3В».
«Тестикулярный — это же один из менее опасных, да? Он же излечим?» Дин, конечно, всю неделю читал про разные типы рака. Шрамы Каса вызывали у него нарастающую тревогу о том, что у Кастиэля может быть один из этих скверных раков брюшной полости: желудка или, может быть, поджелудочной — один из тех, что всегда находят слишком поздно, — но о тестикулярном он даже не задумывался. Теперь Дин пытается вспомнить о нем хоть что-то конкретное.
«Он же вроде рака груди, разве нет? — думает Дин. — Зачастую излечим? Знаменитости им болеют и, кажется, всегда выздоравливают… То есть вроде бы излечим? Но стадия 3В. 3В — насколько это плохо? Четвертая стадия — самая плохая, так? Четвертая — самая плохая, первая — самая хорошая, это я знаю. Значит, третья — еще не самая плохая. Но что значит В? Значит, есть и А? А — это хуже или лучше? Третья — лучше, чем четвертая… но третья — все равно довольно плохо…»
Потенциально плохая стадия вроде бы излечимого рака — чему это в итоге равняется?
Дин сидит, прислонившись к кровати, пока все эти мысли проносятся у него в голове. Его правое колено подтянуто к груди, левая нога теперь вытянута на полу, и одеяло небрежно накинуто на плечи. Кас по-прежнему прижимается к его боку, плечом к плечу, опустив колени Дину на ногу. Только что он гладил Дина по голове, но теперь опускает руку и, рассеянно похлопав Дина по бедру, обхватывает себя руками поперек туловища. С тихим вздохом он откидывает голову к кровати. Взглянув на него, Дин обнаруживает, что Кас смотрит в потолок, явно потерявшись в мыслях.