— В — это лучше, чем А? — в конце концов спрашивает Дин.
— В — хуже, чем А, — отвечает Кас.
Как по сигналу у Дина начинает ныть в животе.
Кас вздыхает, отстраняется, разгибает ноги и встает. Он выпрямляется осторожно и поэтапно, как будто не уверен, как отреагирует его пах. Но боль, похоже, совсем прошла — через секунду он расслабляется, делает еще один, более глубокий вздох и выпрямляется полностью. Он разглаживает на себе футболку, в последний раз поправляет резинку штанов и проводит рукой по животу, после чего протягивает руку Дину.
То, что после случившегося это Кастиэль предлагает помощь Дину, а не наоборот, как-то совсем неправильно. Но когда Дин берет его за руку, захват Каса оказывается крепким, и он подтягивает Дина вверх с силой, вселяющей уверенность.
Дин по-прежнему совсем обнажен. Поднимаясь на ноги, он тащит за собой одеяло. Следует неловкий момент, когда он и Кас смотрят друг на друга: Кас — полностью одетый, Дин — голый, неуверенно взявшийся за угол одеяла, которое как бы — но не совсем — прикрывает его наготу. Дин не может решить, что делать дальше. Пообниматься, пока он без одежды? Одеться и пообниматься в одежде? Или… вообще не обниматься? (Этот поезд уже ушел? Конечно, момент упущен, настроение испорчено, возбуждение прошло, но… совсем ли это конец? Дин до сих пор почти скорбит об этом.) Кас начинает осматриваться, потом наклоняется и поднимает с пола штаны Дина, которые, как оказывается, валяются кучей прямо у его ног.
Он протягивает штаны Дину с улыбкой. Но это кривая и тревожная улыбка: лишь один уголок его рта изгибается вверх, и вид у него от этого получается только грустный.
Молча Дин натягивает штаны, потом находит свою футболку и надевает ее тоже. Кас, тем временем, перебирает сбитые простыни и одеяло и начинает их расправлять. Он извлекает простыню из беспорядочной кучи на полу, несколько раз поворачивает ее в руках, чтобы понять, где какой край, и встряхивает над кроватью.
Одевшись, Дин в оцепенении отходит к другому краю кровати, чтобы помочь Касу ее застелить.
Вдвоем они растягивают простыню. «В — хуже, чем А», — думает Дин, расправляя уголки простыни. Кас поднимает одеяло на кровать, и Дин расправляет его тоже, взявшись за ближайший край и аккуратно выровняв его по краю простыни. «В — хуже, чем А».
«В — хуже, чем А. Значит, стадия 3В — это почти четвертая стадия».
Все знают, что четвертая стадия — это плохо. Все знают, что четвертая стадия — это когда рак распространился везде, когда «метастазы» уже по всему организму. Все знают, что первая стадия — самая хорошая, четвертая — самая плохая.
Тогда чем отличаются вторая и третья стадии? И что такое А и В?
«Почти четвертая стадия», — снова думает Дин. Он закрывает глаза, потирая переносицу, как будто сможет прогнать от себя эту мысль — прогнать весь мир, — если только отгородится от них силой воли.
— Дин, — зовет Кас. Дин открывает глаза. Кас ласково смотрит на него с противоположной стороны кровати. — Иди обратно в постель, — предлагает он и, словно в качестве демонстрации, забирается под одеяло со своей стороны.
«Пообниматься в одежде — ладно, хорошо, это я могу», — думает Дин. Внезапно он испытывает большое облегчение оттого, что они сделают хотя бы это, а не просто отправятся в кухню, сядут на отдельные стулья и примутся пить кофе, делая вид, будто ничего не произошло.
Дин ложится под одеяло со своей стороны. Но теперь он чувствует себя крайне неуверенно: его даже снова навещает эхо недавних мыслей о том, что его прикосновение всегда будет причинять Касу боль. Он молча отчитывает себя за склонность излишне драматизировать, но, на самом деле, в данный момент это буквально может быть правдой. У Каса явно остались незажившие раны, и очевидно, определенные прикосновения таки делают ему больно. Поэтому Дин осторожно откидывается на подушку, сжимая в пальцах край одеяла, не уверенный, стоит ли вообще трогать Каса. Но Кас немедленно подвигается ближе и секунду спустя оказывается у Дина под боком, большой и теплый. После чего начинает настойчиво пробираться правой рукой под край его подушки.
— Подними голову, — просит он — и голова Дина оказывается у него на плече.
Дин укладывается в это объятие нерешительно, опуская вес головы на плечо Каса постепенно и осторожно. Во всем этом столько нового, что он даже не может определиться, какую эмоцию испытывает: страх по поводу рака, удовольствие от такого контакта или смятение оттого, что только что произошло. В новинку и подобная близость с Кастиэлем, и эти нежные прикосновения — на самом деле, все это шокирующе странно. (Но приятно. Определенно приятно.) Непривычно и то, что можно положить голову Касу на плечо, и то, как Кас обнимает его за шею сзади; непривычно свернуться с ним рядом, ощущая его дыхание. Дин очень хочет насладиться всем этим, но теперь он никак не может расслабиться. Совсем. Для начала он слишком волнуется, как бы случайно не задеть Каса в паху. Или где-либо рядом с пахом. Или за живот. (Есть же еще те шрамы. А они от чего?) На всякий случай Дин старается оставить безопасное расстояние в несколько дюймов между бедрами Каса и своими, так что их тела соприкасаются только выше пояса. Это досадно и слегка удручает. Дину даже приходится удержаться от соблазна обнять Каса за пояс.
Наконец он отваживается — очень осторожно — положить одну руку Касу на грудь, в самый центр. Кас накрывает его руку своей.
— Я не сломаюсь, — говорит он.
— Я уж надеюсь… — ворчит Дин.
Он узнает сразу же, когда вокруг него смыкаются крылья. Теперь это так ясно — так очевидно, что это именно они. Кас поворачивается к нему, вокруг плеча Дина оседает восхитительное легкое тепло, и Кас в то же время чуть крепче сжимает его руку.
От крыльев сразу становится немного лучше. Кроме того, начинает казаться, что Кас действительно не сломается (по крайней мере, не прямо сейчас), и Дин наконец позволяет себе закрыть глаза. Следует долгая тишина, и, несмотря на весь стресс и тревогу, в комнате воцаряется атмосфера почти безмятежного спокойствия. Дин лежит с закрытыми глазами, сосредоточившись на окружающих его ощущениях: на твердости плеча и ключицы Каса под своей щекой, на том, как рука Каса надежно обнимает его за плечи. На слабом тепле крыльев. На биении сердца Каса под своей рукой.
«Он жив, — напоминает себе Дин. — Он жив. Он не умирает прямо сейчас. Его сердце бьется уверенно. Ему лучше. Он поправится. То, что сейчас случилось, — несерьезно, просто как-то неудачно защемило шов. Но теперь уже все, он уже отошел от этого. Теперь все в порядке».
«С ним все будет в порядке».
«Тестикулярный рак, стадия 3В…»
В этот момент Дин вдруг понимает, что именно поэтому Кас не снимает одежду.
«И сегодня, и в прошлое воскресенье, — вспоминает он. — Он не снял ничего. Раздел меня, но сам остался в одежде. И толком не дает мне доступа. Не дает на себя смотреть».
«И поэтому он пытался прикрыться в душе на прошлой неделе…» Еще один кусочек мозаики ложится на место: яркое воспоминание о том, как Кастиэль съежился в душе мотеля в Денвере, как поспешно обернул вокруг талии душевую занавеску, едва Дин зашел в ванную. Как отчаянно он старался прикрыться ниже пояса. «Раньше Каса вообще не заботила нагота. Я должен был догадаться, что он пытается скрыть что-то от моих глаз».
— Я честное слово не хотел сделать тебе больно, — говорит наконец Дин.
К его удивлению, Кас даже усмехается. От тихого смеха вибрирует его грудь.
— Тебе не нужно объяснять, — отвечает Кас. — Твои намерения были вполне ясны. Дин, я говорил серьезно: это моя вина. Я сам это на себя навлек.
— Послушай, ты должен рассказывать мне о таких вещах, — говорит Дин, чувствуя внезапно поднимающуюся волну досады (и даже гнева). — Ты должен рассказать мне все!
— Знаю, — отвечает Кас. В его голосе слышно смирение, даже раскаяние. — Теперь я это понимаю. Наверное, я надеялся, что момент, когда ты узнаешь, удастся оттянуть как можно дальше.
— Ну а что такого в том, что я узнал? — Дин поднимает голову, пытаясь заглянуть Касу в глаза, но оказывается, что Кас уставил взгляд в дальнюю стену за его плечом. — Кас, мне все равно сколько у тебя яичек, ты что, этого не понимаешь? То есть сколько яичек у твоей оболочки. Два, одно, ноль — какая к черту разница? Такие вещи не важны. Ты же должен это знать! Господи, после всего дерьма, что выпало на нашу долю, ты что, и правда думал, что вот это важно? Серьезно?