Я остановился рядом, снял шлем. Тома замерла и испуганно посмотрела на меня. Она и хотела бы убежать, вот только было некуда. За ней – забор. А я с другой стороны преградил ей путь отступления.
– Куда идешь?
– Тебе какое дело? – Ее голос дрожал.
– Подвезти хочу.
– С чего это вдруг?
– Дождь идет.
– И с чего вдруг такая забота?
Я уже раздражался.
– Садись. Так куда идешь?
Она сопротивлялась, сказала, что ей нужно к Даше. Я слез, подошел, сгреб Тому в охапку и силой усадил на сидение. Протянул шлем. Она трясущимися руками попыталась завязать ремешки, но только запуталась в них. Это меня умилило. Я сам завязал эти чертовы ремешки, почему-то представив в этот момент на месте Томы Янку.
Я сел вперед и снова рванул с места. Тома ойкнула и вцепилась в меня. Я ехал быстро, сильно рисковал. В ушах свистел ветер, но даже сквозь него был слышен испуганный писк за спиной. И вот, я уже несся по полю, истерически смеялся и кричал летящему в лицо ветру. Я и сам превратился в ветер, сильный, неуязвимый и беспечный. Вот бы навсегда остаться ветром и унестись прочь от убогой реальности.
Наконец я остановился посередине поля. Тома возмущенно закричала:
– Куда ты меня привез? Мне нужно к Даше!
Не отвечая, я слез, помог Томе снять шлем, в котором она снова запуталась, достал сигареты, закурил и задумчиво посмотрел вдаль.
– Зачем ты привез меня сюда? ― допытывалась она.
– Просто постой рядом и помолчи, – велел я.
Тома спросила, за что я так с ней? Зачем рассылаю от ее имени пошлые анкеты?
Дура… Как же не догадалась – это просто был мой способ убежать от реальности.
И тут, посмотрев мне в глаза, Тома тихо спросила:
– Что с тобой происходит?
В ту минуту меня разрывали два противоречивых желания. Сжать Тому в объятиях, рассказать ей обо всем, чтобы она шептала мне ласковые слова и гладила по голове, баюкала. В детстве она всегда успокаивала меня, когда я падал и до крови расшибал колени и локти. Или… заставить ее рыть самой себе могилу здесь же, на этом чертовом поле, как можно скорее? Я резко ответил Томе: ни черта она не поймет. Таким, как она, ничего не объяснить: они вечно выставляют себя жертвами и пытаются убедить в этом всех вокруг.
Поняв, что вот-вот сойду с ума и расколюсь надвое, я все же решил отпустить ее. Испуганный и жалкий вид Томы привел меня в чувство, отвлек от проблем. Я отвез Тому к Даше. Она соскочила с квадроцикла в одно мгновение и быстро зашагала к двери подъезда. Я понесся прочь. Я дал себе обещание, что не буду слишком часто приближаться к ней. Буду пугать ее, но издалека.
Но обещание я нарушил.
В этот же вечер я пошел в магазин: дома кончились продукты на завтрак. Положив в корзинку сырки и мюсли, я еще походил вдоль полок, выбирая Янке вкусняшки. Почему-то я думал о том, что́ из вкусняшек могло бы понравиться Томе… Она обожала шоколад с марципаном, печенье «Кокосанка», «Скиттлс», «Морские камушки»… Я не заметил, как положил в корзинку пачку «Кокосанки». Потряс головой и выложил. Янка ненавидит кокосовый вкус… В итоге я взял для сестренки вафли «Леди джем».
По дороге домой, свернув из переулка на свою улицу, я опять столкнулся с Томой. Она выглядела ужасно: с разбитым носом, в грязи, растрепанная. И этот вид не вызвал у меня никакого злорадства ― только внезапную тревогу и жалость.
– Гном, что с тобой? ― кинулся я к ней. ― Кто обидел?
– Отвалите от меня! ― выкрикнула Тома с отчаянием. ― Ты и твои девки! Задолбали! ― Она изо всех сил толкнула меня и побежала к дому.
Я ринулся следом. Я сразу понял, кто за всем этим стоит: Лена. Наверняка она сегодня видела, как я вез Тому на квадроцикле.
– Тома, да подожди ты!
Тома быстро открыла калитку и, юркнув внутрь, заперла ее за собой. Я стал долбиться в калитку. Чувствовал, что Тома стоит с той стороны, не уходит.
– Том, открой! ― все звал и звал я. ― Я знаю, ты там!
Молчание.
– Она не должна была, это ее не касается. Она ответит за это, слышишь?
Раздались быстрые удаляющиеся шаги. Дождавшись, пока хлопнет входная дверь, я в мрачном настроении поплелся домой.
На следующий день в школе, увидев Голядкину в толпе у раздевалки, я дернул ее за руку и отвел к стене.
– Какого черта ты полезла к ней вчера? ― рявкнул я.
– Ты о чем? ― уставившись на меня, Лена невинно захлопала ресницами.
– О Мицкевич. Это ты ее избила!
Тут же Голядкина огрызнулась: