– Эй? Всем здоро́во. Том, у тебя все в порядке? – спросил он, подойдя к нам.
Тома пришла в себя.
– Да, все нормально.
Егор с опаской посмотрел на меня.
– А что стоим тогда? В школу опоздаем. Слушай, Том, я тебя хотел спросить по реферату… ― И Егор углубился в обсуждение учебы.
Я демонстративно не поздоровался с другом, ушел вперед, тем самым показывая Егору свое недовольство. Какого черта он вмешался? Всю дорогу до школы я перетирал свою злость между стиснутыми зубами.
Спецшкола. Месяц 11
Первые полгода мама с Яной приезжали каждые два месяца… но вот они пропустили одну встречу. Стас расстроился. Мама по телефону сказала, что Яна сильно болеет, она не может ее оставить. Стас смирился ― ну что ж, не в этот раз.
В следующий раз родные приехали, но пробыли со Стасом совсем мало времени. Вкусностей тоже было гораздо меньше, а вместо атмосферы пикника ― какое-то напряжение. Мама все время ерзала и смотрела на часы, как будто собиралась сбежать. Да и Янка задавала куда меньше вопросов и уже не выглядела такой восторженной, как прежде. Об отце Стас даже не заикался, боясь услышать жестокую правду: тот окончательно решил вычеркнуть сына из своей жизни.
Через два месяца мама с Яной снова не приехали; в этот раз отговоркой стал прорыв канализации в доме. И надо же такому случиться именно в родительский день.
Стас недоумевал, но в конце концов ему пришлось признать: мама его избегает.
Когда Круч был в душе, Стас незаметно вытащил у него из кармана жестяную баночку, отсчитал и забрал шестнадцать таблеток. С тех пор он всегда держал их при себе в пузырьке из-под витаминов. Он мог подсыпать их Кручу в воду или еду. А также ― подбросить в бутылку к другим четырем таблеткам во время посиделок на крыше. Возможностей было полно, но пока Стас не торопился.
Ему нравилось наблюдать за Кручем. Он исследовал свое чудовище, словно реставратор ― таинственную картину, под слоем краски которой скрывается совсем другой рисунок, а под ним ― еще один. Казалось, что слоев бесконечно много. Такой картиной был для Стаса Круч. Почти каждый день открывалось что-нибудь новое.
Например, Круч, как оказалось, любил цветы. Он вызвался ухаживать за всеми комнатными растениями в школе и хорошо заботился о них. В коридоре на первом этаже последние дни доживала иссохшая пальма, на макушке которой еле держались два жухлых листа. Но после того, как Круч заделался цветоводом, пальма ожила, быстро полезли новые листья. То же произошло с чахлой фиалкой, молочаем, прочими сухими палками, торчащими из горшков. Через пару месяцев школу было не узнать, она превратилась в настоящую оранжерею. Стас, рассматривая густую пышную зелень, поражался, как это возможно? А еще он завидовал: даже у чудовища получалось не только разрушать, но и создавать.
Однажды Стас наблюдал, как Круч, опрыснув кофейное дерево из пульверизатора, перешел к бегонии и стал протирать листья влажной тряпкой. Он делал это с необыкновенной нежностью и сам на себя не походил. Это будто был другой человек.
– Что, жарко тебе, мой хороший? – ворковал Круч с цветком. ― Да, тут батареи шпарят как в аду. Но ты потерпи, уже апрель, вот-вот отопление отключат.
Голос Круча звучал без привычной дерзости, тяжести и всего того, что пугало Стаса. Круч будто разговаривал с любимой младшей сестренкой или братом, и Стас подумал о Яне. А потом ему стало очень неуютно. Что-то опять, как когда-то в часовне, перемешалось в мозгах. Он не стал беспокоить Круча ― вряд ли тот хотел, чтобы его видели безо всех его привычных масок. Стас развернулся и тихо ушел.
Во время очередной посиделки на крыше, когда наркотик ударил Круча по мозгам, он вдруг разоткровенничался, начал вспоминать свое детство ― то время, когда все еще было нормально. На этом уточнении что-то больно укололо Стасу в грудь.
Круч рассказал о многом.
О том, как в летние вечера его одолевали комары, а мама ногтем ставила ему крестик на месте укусов и говорила: «Ну вот, теперь не будет чесаться». И ведь действительно не чесалось.
О реке, пересекавшей их район: мост через нее проходил только в одном месте, поэтому, чтобы не делать крюк, приходилось пересекать ее вброд, часто и с велосипедом.
О любимой молочной лапше, которую делала бабушка; о ненавистных печеночных оладьях, которые получалось съесть, только если зажать нос и запить компотом, чтобы не чувствовать вкуса.