Стас был рад, что Круч заговорил о другом. Но обсуждать ошибки создателей «Звездных войн» ему тоже не хотелось, поэтому, зевнув, он сказал, что пора спать, и покинул крышу. Круч остался в одиночестве созерцать гиперпространство. Уйдя, Стас вспомнил, что так и не осуществил задуманное: таблетки все еще в кармане.
С мая Круч на трудочасах записался на облагораживание территории. Разрыхляя землю, сажая цветы и деревья, создавая клумбы, он чувствовал себя в своей стихии.
Стаса записали в ту же группу.
Летом Стас и Круч часто дурачились, гоняясь друг за другом со шлангом и окатывая друг друга водой. Стас каждый раз убеждал себя, что его веселье притворное, необходимое, чтобы держаться ближе к Кручу и однажды все-таки отомстить.
– Отвали! Отвали! – Стас в очередной раз перепрыгивал клумбы и уворачивался от ледяной струи. Схватив с земли вскрытый пакетик семян, он грозно закричал: – А ну бросай оружие! – И опасно наклонил пакетик, делая вид, что собирается высыпать семена. ― А не то пострадают твои любимые синенькие примулы!
– Нет! Мерзавец! Только не синенькие примулы, они ни в чем не виноваты! – с притворным ужасом воскликнул Круч. ― Я месяц упрашивал начальство их заказать!
– Оружие на землю! – рявкнул Стас.
Круч медленно сел на корточки и положил на землю шланг. Он был похож на героя боевика, который опускал пистолет в тот момент, когда на экране противник угрожал его близким. Затем Круч беззащитно поднял руки и поднялся.
Стас быстро бросил пачку семян в стоящий рядом пустой горшок, схватил шланг и, зажав отверстие указательным пальцем, чтобы увеличить давление и напор воды, направил поток на Круча.
– Бах! Бах! Бах! – Стас держал шланг, словно ружье, и изображал отдачу от выстрела. ― Ты убит!
– Ладно, все, все! Сдаюсь, убит! – верещал Круч, закрываясь от ледяного потока.
Наконец, Стас убрал шланг. Импровизированный спектакль получился настолько удачным, что парни, посмотрев друг на друга, прыснули со смеху. И… Стас осознал, что его веселье в этот раз далеко не притворное. «Что ты творишь? ― зашипел голос в голове. ― Забавляешься с чудовищем? Может, ты уже готов его простить и записать в лучшие друзья?» Он разозлился на себя и резко оборвал смех.
Круч, видимо, заметил что-то на его лице и с тревогой спросил:
– Эй, ты чего?
– Ничего, – отрезал Стас. ― Работать надо. Пойду за другой лопатой.
Он развернулся и быстро зашагал прочь.
– Да что с тобой такое? – крикнул Круч ему в спину, но Стас лишь ускорил шаг.
«Да что же со мной не так? Что не так? Что за мешанина в этих дурацких мозгах? ― думал Стас в туалете, умываясь холодной водой и нещадно хлеща себя по щекам. ― Он ― враг. И больше никто. Ты задумал его убить, так выполняй!»
Но что-то внутри все сильнее противилось этому намерению. В груди поднималось неведомое Стасу чувство. Оно делало его почти невесомым. Согревало. Придавало сил и спокойствия. Это было чувство общности.
«Вы схожи. Он попал в ту же ловушку, что и ты», ― говорил голос внутри.
Мир «после». Предательство отца
1
В конце второй четверти на генеральной уборке мы, загнав Пятачка в туалет, собирались примотать его к унитазу скотчем. Мицкевич со Шляпой спутали нам все карты: ворвавшись, выплеснули на нас ведро грязной воды вместе с половой тряпкой.
Это меня взбесило, и я тут же ринулся за Томой. Она убежала в спортзал, ожидая, что физрук ее защитит. Но зал был пустым. Я захлопнул дверь. Мицкевич, сжавшись в углу, с испугом смотрела, как я приближаюсь. Я шел медленно, наслаждаясь каждой секундой. Это был мой любимый момент в каждой такой игре.
Украдкой я снял иконку ― впервые за шесть лет ― и спрятал в карман: Тома не должна знать, что я все еще ее ношу. Затем я лениво расстегнул пуговицы на промокшей рубашке. Тома задрожала. Она понимала, что́ могут означать эти действия. Но нет, Тома. Ты снова не угадала. Стас Шутов ужасно непредсказуемый. Никогда не знаешь наперед, что он соберется сделать.
Я снял рубашку, но дальше не продвинулся.
– Что ты делаешь? ― пискнула Тома. Она опять смотрела на мое правое ухо, разглядывала вытатуированную акулу. Правильно. Бойся эту чертову акулу, Тома. Она тебя сожрет. Я сам ― акула. Хищник с акульими зубами, с акульей улыбкой и с акульим желанием рвать в клочья.
Я потребовал, чтобы она забрала рубашку и постирала. Ее недоумение почти сразу сменилось возмущением. Мицкевич отказалась. Я поставил ультиматум: либо она сделает это, либо ее друзьям достанется. Она засомневалась. Я повторил приказ, схватил ее за руку и с силой вложил в нее вещь. Тома замерла. Голова ее была опущена, волосы закрывали лицо. Казалось, я слышу частый стук ее сердца. Ох, как же я наслаждался ее унижением! Я был готов стоять над Томой вечно.