Все испортил вошедший физрук. Конечно, он сразу накинулся на меня: какого черта я обижаю его любимицу? И почему я в таком виде? Тома, пользуясь случаем, кинула на пол рубашку и спряталась учителю за спину. Физрук велел, чтобы я больше и пальцем не трогал Мицкевич. Я стал огрызаться в ответ. Дело кончилось тем, что физрук схватил меня за нос и хорошенько прокрутил его. Я не мог тягаться с таким громилой, и только кричал и ругался. Наконец учитель меня отпустил, и я, схватившись за распухший нос, выбежал из спортзала. Я кипел и не намерен был прощать выходку физрука.
В этот же день в столовой Егор спросил:
– Долго еще планируешь Мицкевич запугивать? Ты перегибаешь.
Я вздохнул.
– Опять ты за свое? Ты что, моя мамаша, чтобы мне указывать?
– Я не указываю, Стас. Я просто хочу, чтобы ты понимал, что делаешь. А главное ― где граница, которую нельзя переходить.
Егор говорил резко, выглядел уже не просто взволнованным ― встревоженным.
– А я такой тупой, да? ― огрызнувшись, я развернул и надкусил свой «Сникерс». ― Спасибо, без тебя вижу.
Егор кинул в чашку с кипятком чайный пакетик и нервно сказал:
– Стас, ты сам не свой. С тобой что-то происходит.
– Спасибо, что заметил, бро! Только вот чего-то поздновато ты это увидел: со мной что-то произошло уже три года назад! ― Я эмоционально махнул «Сникерсом», будто регулировщик на перекрестке.
– Нет, именно сейчас… ― Егор не сводил с меня глаз. ― Я не могу объяснить, но это напрягает. Ты как будто… с каждым днем все чуднее. И я боюсь, что когда я наконец пойму, что с тобой, будет поздно.
Тут Егор дернул рукой и опрокинул чашку. Чай разлился по столу. Я бросил на лужу салфетки и, кивнув на нее, саркастично заметил:
– А может, это не со мной «что-то происходит»?
– Это я из-за тебя такой! ― вспылил Егор. И куда делось его обычное спокойствие? Я скривился.
– Ты чего такой душный-то в последнее время? Нормально все со мной, не парься. А Томку эту твою я еще немного попугаю да отпущу. Ты сам понимаешь, что таких, как она, перевоспитывать надо. Все для ее же блага, чтоб знала, что с друзьями так нельзя. Расслабься, душный бро. Во, как я теперь буду тебя называть, «мой душный бро»!
Я засмеялся, но Егор шутку не поддержал и мрачно замотал головой.
Как же меня тогда злило это его морализаторство. Казалось, Егор сильно сгущает краски. Я ведь не подозревал, к чему все приведет. Если бы в тот день мне сказали, что́ произойдет в конце учебного года после выпускного, я бы рассмеялся.
Тома… Я думал, что четко вижу те самые границы. Мне же просто хотелось проучить тебя, на мой взгляд, довольно невинно. А из-за того, что в жизни все как-то стало налаживаться, я думал, что дальше дело и не дойдет. Я ведь лишь… забавлялся.
У нас с тобой бывали и другие минуты. Иногда в школе я видел тебя, а ты меня ― нет. И я любил эти редкие мгновения.
Вот я вижу тебя в коридоре второго этажа. Я в толпе, за чьей-то спиной, и ты проходишь мимо: вьющиеся волосы стянуты в небрежный пучок, один локон выбился и спадает на открытую белую шею. Ты одета в свободную песочную рубашку и брюки-галифе цвета хаки с большими карманами по бокам, на ногах ― грубые черные ботинки. Почти солдат Джейн. В твоем наряде мог быть символизм: из-за меня ты чувствовала себя в школе как на войне. В руках ты так стискивала учебник географии, будто он ― сокровище, которое кто-то пытался у тебя вырвать. А твои сжатые губы казались почти бескровными.
Несмотря на подавленный вид, все равно сейчас ты была другой, намного спокойнее, потому что не видела меня. Я понимал: ты боишься меня, тебе больно. Но я никогда не пытался поставить себя на твое место и понять, каково это ― ощущать подобное. Если бы я хоть раз попытался, то ужаснулся бы.
Шла третья четверть, когда я впервые действительно задумался, что думает обо мне Тома. Она ведь никогда не жаловалась, не пыталась дать мне отпор. Почему?
Однажды я обнаружил ее в раздевалке, на подоконнике. Выглядела Тома не то сонной, не то уставшей. Там я и задал ей эти вопросы: почему она терпит? Почему никому не скажет? А она ответила, что это ничего не изменит.
– Я буду терпеть, потому что ты… ― начала она ― и вдруг потеряла сознание.
Я подхватил ее, не дал упасть. Только теперь я заметил, насколько нездоровой Тома выглядит, и всерьез испугался. Что случилось с моим мышонком? И только одна мысль вдруг забилась в голове: «Как я буду без нее?»