Ты пахла нашим общим детством, и, когда я сказал тебе об этом, ты вдруг обмякла в моих руках.
– Не спеши меня ненавидеть, ― шепнул я.
Я говорил тебе еще много всего, я будто вышел из комы на три минуты. Как было бы здорово, если бы воспоминания можно было сохранять. Закупорить их в банку, а иногда открывать и заново проживать. Тогда банка с воспоминанием о танце хранилась бы у меня в самом доступном месте. Но сейчас мне предстояла непосильная задача: украсть поцелуй у человека, которому я принес столько страданий.
Добиться можно любую, но есть большое «но»: девушки чувствуют фальшь, поэтому нужно искренне, всем сердцем желать отдать им все и стремиться дать еще больше. Казалось, в те минуты я действительно любил тебя. Вот почему в конце концов мне удалось забрать твой поцелуй. И этот поцелуй был похож на торт «Птичье молоко», с детства ― мой любимый. В голову пробрались мысли, которым там не место. А вдруг все можно исправить? Начать жизнь с чистого листа?..
– Прости меня, ― шепнул я.
И вдруг с тобой что-то произошло. Ты снова напряглась, собрала свои силы и оттолкнула меня. Посмотрела в глаза с яростью, крикнула, что никогда меня не простишь. И убежала. Но я знал, что ты врешь. Я был прав: ты что-то чувствовала ко мне, и тебе тоже это жутко не нравилось. Ты боролась с собой.
Я ушел в туалет, где долго умывал пылающее лицо. Затем поднял глаза на отражение в зеркале. Повернулся полубоком. Изучал акулу на ухе. Я будто стоял на вершине Эвереста, и меня столкнули с обрыва. Я стыдился и пугался того, что почувствовал во время танца. Казалось, в зале смотрели на нас, видели мою душу. И если я снова войду, все станут шептаться и показывать пальцем:
«Волк влюбился в овечку! Немыслимо!»
Никакого торжества от победы не было. И если сначала я очень хотел, чтобы Мицкевич знала, что все это было из-за денег, то теперь нет. Возможно… я сам сомневался, что поцеловал ее только на спор. В любом случае, убедившись, что Тома ушла, я собрал с парней деньги после дискотеки. Конечно, я выделывался: называл Мицкевич тупой влюбчивой сучкой, а проигравших в споре ― лошками. Но на самом деле я стыдился того, что сделал.
Как не стыдился ни одного из прежних издевательств.
Все же хорошо, что она ни о чем не узнала в этот раз. От плана я не отступлюсь. Ты возненавидишь меня, Тома. Только я подойду к делу на холодную голову и не позволю никакому… внезапному помешательству внести смуту.
С этого дня я вел себя с Томой еще агрессивнее ― мстил ей за свое трехминутное помешательство. Про спор она откуда-то все же узнала. Может, пацаны растрепали? Ну и отлично: к этому моменту я уже возвел внутри себя новую крепость, еще мощнее старой. Но Тома меня все равно не возненавидела. Тогда я снова поспорил с пацанами, на этот раз на косарь. Во-первых, Тома должна была признаться мне в любви. Во-вторых, согласиться уехать со мной туда, куда я предложу. И кто это выдумал? И почему меня все поддержали? Парни опять не сомневались в своей правоте: надо быть полной дурой, чтобы наступить дважды на одни и те же грабли. Я обдумывал, как все провернуть, но это оказалось ужасно легко.
Когда я тусил у Костяна, Тома сама заявилась на порог. Я вышел к ней в подъезд, мы встали между этажами, и… я понял, что что-то поменялось. В глазах Томы были цвет, жизнь, надежда и… любовь. Она больше не боялась. Зачем она пришла? Чего хочет? Я не понимал. И тут Тома заговорила.
Она заявила, что все видит. Знает, что я ее простил и вовсе не ненавижу, просто делаю вид. Помню наше детство, играю с Янкой во все наши детские игры, зову Янку Гномом точно так же, как и Тому. Внутри меня сражаются два человека, и тот мальчик из прошлого все еще жив. Она видит, знает. Она хочет помочь.
– Вернись ко мне, Стас. Прошу тебя.
Но на этот раз мои чувства были под полным контролем. Какие же девчонки дуры и сколько внимания уделяют ерунде! Я ощущал лишь злобное удовлетворение. Вот он, решающий момент! Осталось только подыграть.
Я напустил на себя трагичный вид и, скользнув по стене вниз, спрятал лицо в ладонях. Сказал Томе, как мне паршиво. Что моя голова ― это карусель, и я никак не могу ее остановить. Тома попыталась убедить меня, что мы вместе с этим справимся, надо обратиться к врачам, они помогут. Мысленно я злобно кричал ей: «Что, хочешь запереть меня в психушке? Не дождешься!» Но говорил совсем другое: она права, во всем права. Я не могу себя контролировать, боюсь сам себя.
Когда я поднялся, она смело заглянула мне в глаза и сказала, что любит меня. Что я почувствовал? Ничего. Она любила не меня. Она любила своего друга из прошлого. Того, с кем строила картофельные мосты и морковные поезда, а вечерами на крыше терраски искала в небе созвездие Стрельца. Она со слезами твердила, как же она виновата, как мечтает все исправить. Слушать ее было противно, хотелось отмахнуться. Но второе условие спора требовало другого.