Мы здорово друг друга побили. Сдаваться никто не хотел. Драка остановилась, только когда в кабинет вернулся театровед. А мы, больше не сказав друг другу ни слова, гордо удалились в разные стороны. На этом прекратилась наша дружба. Все общение теперь сводилось к дележке Мицкевич.
Егор был моей волшебной успокаивающей таблеткой. И вот эта таблетка оказалась подделкой и заимела обратный эффект. Я сходил с ума. Все навалилось снежным комом: предстоящий суд, ссора с моей ходячей совестью.
Моей единственной отдушиной, безвредной для окружающих, стали танцы. Мне безумно нравилось вальсировать с Томой. Я даже перестал ее щипать. Преподавательница по-прежнему приводила нас в пример. Она считала, что у нас все было идеально: обводка, окошечки, вращения, квадраты. По ее словам, мы чувствовали друг друга: просто идеальные партнеры. Было чем гордиться. Нас многое связывало. Теперь вот еще и чувство танца.
Жаль, занятия проходили всего два раза в неделю. А я бы танцевал каждый день с утра до ночи. Вальс стал для меня мощным успокоительным. Кто знает, если б мы вальсировали каждый день, вдруг у меня вообще пропало бы желание мучить Тому?
В апреле-мае состоялась череда досудебных слушаний. Меня и Янку «обрабатывали» сотрудники органов опеки, а также комиссия по делам несовершеннолетних. Большинство ― тетки за сорок, похожие на пыльные чучела. Мы прозвали их опечками. Все они мне не нравились, особенно ― главная. Главной я ее назвал потому, что видел чаще других. Она всегда ходила в похожих унылых водолазках и с одной прической ― таким тугим пучком, что аж кожа на лице натягивалась. Она неумело пыталась расположить меня к себе: жутко улыбалась, постоянно звала «золотцем». А меня-то каждый раз от этого прозвища передергивало.
– Золотце, я на вашей стороне. Моя цель ― сделать так, как лучше для вас. Ты не должен бояться. Расскажи обо всем честно, ― ворковала она, а ее взгляд будто пытался вгрызться мне в душу. Там читалось: она хочет лишь утопить маму. Опечки были на стороне прокурора и папы, а значит, все они ― наши враги.
Досудебные слушания проходили в разных местах. Кабинеты всегда похожие: унылые, старые, пыльные, под стать хозяевам. Все опечки сидели в линеечку за одним столом, а я ― перед ними будто на прослушивании. Чувствовал я себя ужасно.
Иногда нас с Яной опрашивали вместе, но чаще порознь. Меня допытывали обо всем: о доме, семье, друзьях, школе, конфликтах. Что я люблю, чем увлекаюсь. Даже до детства добрались и до случая у костра. Заявили, что виновата мама, не уберегла, не воспитала так, чтобы гулял только под дверью. Виданое дело, ребенку шататься по лесу?
Я бесился. Хотелось взять стул и запустить в опечек, наорать на них. Но надо было держать себя в руках. Как бы не сделать маме хуже.
Я так нервничал, что накануне этих слушаний обычно не мог заснуть. Боялся, как бы под давлением не сболтнуть лишнего. Я понимал, что могу восхвалять маму до небес, а они все равно все переврут. Что именно запишут в дело? Непонятно. А особенно я переживал за Янку несмотря на то, что мы много часов планировали речи на слушаниях и Янка знала, что и как говорить. Маленькая и бесхитростная, она могла неосознанно выдать то, что не нужно, главное, найти к ней подход. Еще больше бесило, что я не мог все контролировать и не знал истинное положение дел. Помимо нас опечки опрашивали учителей, соседей. Что именно те болтали, неизвестно.
А вдруг у отца есть козыри? Вдруг он что-то спланировал заранее? Например, давно снял на видео пьяную маму? На встречах с Янкой он запросто мог что-то выпытать у нее о домашней обстановке и записать все на диктофон. И чертов папарацци мог еще до того, как его поймали, часто ошиваться у нашего дома. Ведь до повестки мама выходила на улицу в далеко не всегда запахнутом шелковом халатике, с бокалом, нетрезвой походкой разгуливала по участку. Может, папа подговорил соседей выдать это? Или опять же ее успели заснять? Меня мутило от страха. Я сходил с ума от мучительного ожидания неизвестности. Что же решит суд?
Но в конце мая все перевернулось с ног на голову: папа вдруг отозвал заявление.
Мы недоумевали. Почему? Неужели совесть взыграла? Что-то я сомневался. Правда обрушилась на меня чуть позже, и отца она совсем не красила. Дело в том, что Алиса наконец-то забеременела. Мама узнала об этом из соцсетей: Алиса сообщила о предстоящем радостном событии в новом посте. Мама так не злилась даже после повестки. И я ее понимал: я окончательно убедился в том, что мы с Яной были для папы чем-то вроде глупых игр-таймкиллеров – поиграл, удалил, загрузил новые.