Но я все еще был отравлен. И я так не считал.
Я закурил и протянул Томе ту бутылку, что друзья дали мне, с растворенным в воде наркотиком. Она отказалась пить, тогда я схватил ее за руку и потушил сигарету о тыльную сторону предплечья. Койоты окончательно испугались. Кто-то ― то ли Леший, то ли Толик ― подлетел ко мне и попытался оторвать меня от Томы.
– Стас, прекрати! Ты не в себе, включи уже голову! Это все уже не игра!
И я ударил его по лицу.
– Не нравятся мои игры ― так валите! ― закричал я на друзей. ― Валите все! Убирайтесь!
Возникла пауза. В воздухе повисло напряжение. Я ловил испуганные, злые взгляды, но даже не осознавал, что только что натворил.
– Знаешь, Стас. Действительно, ― сказал тот, кого я ударил. ― Оставайся один с этим дерьмом, мы в нем не участвуем. ― В голосе слышались боль и обида, а я все еще не мог даже распознать, кому он принадлежит.
Койоты сбежали, оставив нас с Томой вдвоем.
Ей хватило двух ожогов, и она выпила все до дна. Ее страх отступал. Взгляд стал тупым, бессмысленным. Тома шаталась, уплывала. Я подошел к костру и аккуратно вытащил лист железа, на котором он был разведен. На листе трещали красные угли.
– Что ты сделаешь со мной? ― слабо прошептала она.
– Уничтожу тебя.
И я бросил горящие угли в лицо девушке, которую любил и ненавидел как до Луны и обратно.
3
Я не знал, сколько просидел с ней, тупо смотря на бесчувственное тело, истерзанное, в крови, в грязном платье, с ожогами на лице. В Томиных волосах блестел уголек. Я вытряхнул его, потушил пальцами тлеющий локон. Ладонь задержалась на волосах, я провел по ним пальцами, перебрал гладкие, теплые, нежные пряди. В голове был вакуум. Я знал, что совершил зверство, и вот он, результат. Но я не ужасался. Я вообще ничего не испытывал, будто кто-то выкрутил до минимума все мои эмоции.
В конце концов я понял: что-то надо делать, пока не поздно. Я взял ее на руки и понес прочь. Нести пришлось долго, руки дрожали. Я все смотрел в ее лицо. Оно разгладилось, казалось умиротворенным. Последний год я совсем ее такой не видел. Вот бы унести ее куда-нибудь далеко отсюда… От всех проблем… В сказочное королевство, где у нее будет счастливая жизнь. Такое королевство, в которое мне будет закрыт вход.
В городе я положил Тому на лавочку у ближайшего дома, укрыл пиджаком. Спрятался подальше и дождался, когда ее, наконец, кто-нибудь обнаружит и забьет тревогу. И только тогда пошел домой.
Я приходил в себя постепенно. Казалось, разум безнадежно отстал от реальности и медленно догонял ее. И вроде бы в то утро я соображал и все запомнил, но на самом деле нет. По-настоящему я осознал то, что натворил, только через пару дней.
И тогда по венам, словно яд, растекся ужас.
Тома провела в больнице неделю, а затем вернулась домой. Я не пересекался с ней, видел лишь свет в окне ее комнаты.
Я был уверен, что после всего Тома наконец перестанет молчать. Я напряженно ждал, будто рядом тикала бомба, которая в любой момент могла рвануть. Я ждал кого угодно: Томиных родителей, полицию. Но никто не приходил. Тома… почему ты все еще молчишь? Неужели опять все стерпела… И все еще веришь в меня? Нет, не может быть…
Со второго этажа я часами наблюдал за ее окном, надеялся поймать там какое-то движение. Ну почему ты молчишь? Чего добиваешься? Эти вопросы сводили с ума.
Потом ко мне вдруг пришел Егор. Я ничего не рассказывал ему, но был уверен: моя совесть узнала обо всем сама, и вот она здесь. Открыв ему дверь, я сразу понял, что прав. Егор смотрел с безнадежной тоской, а еще ― с тревогой.
– Я думал, ты все мне сказал там, в ресторане. ― Я прищурился. На самом деле я не знал, как вести себя, и потому просто напустил в голос побольше яда: ― Я пришиб сверчка Джимини, конец истории, бла-бла-бла…
– У сверчка поменялись планы. Он решил воскреснуть, ― мрачно сказал Егор.
Я впустил его и провел в свою комнату. За следующие минут пять никто из нас не сказал ни слова и, чтобы развеять тишину, я решил идиотски отшутиться:
– Ну что, жду нотаций на тему «А я же говорил».
– Не будет нотаций, Стас, ― покачал головой друг и просто спросил: ― Как ты?
Как я? Все эти дни мне хотелось выпрыгнуть из кожи: было невыносимо оставаться собой, зная, что я сделал. Я взял с пола тяжеленную железную гантель и протянул Егору.
– Убей меня этим, ― сказал я и спохватился: ― Хотя подожди. Я сейчас записку напишу, что ты не виноват и я тебя заставил. Это ведь поможет, да? Сможешь с одного удара? Или лучше нож принести?