Я еще не знал, когда именно приду к ним, но твердо решил сделать это. Даже настроение поднялось, словно я собирался переложить на чужие плечи груз ответственности. Я устал мучить сам себя. Пусть теперь меня мучает Томина семья, думает о том, какое наказание мне подойдет. Тюрьма, изгнание? Я согласен на все.
Я снова стал выбираться из дома, гонять на квадроцикле, по вечерам тусить у фонтана и на стадионе. На стадионе мы с друзьями пропадали чаще, там были железные тренажеры. Спорт на короткое время помогал мне отвлечься.
А потом, в одно теплое ясное утро, я пришел к Мицкевичам домой. Я надеялся, что Тома еще будет спать, а Егорыч уже уйдет на работу. Я должен был рассказать обо всем бабушке Томы, ей одной. Егорыча и правда не было, но Тома уже проснулась. Ее бабушка с улыбкой пригласила меня в дом, не подозревая, что впускает монстра.
– Томочка, смотри, кто пришел! ― радостно защебетала бабушка, и я понял, что сейчас Томе придется увидеть меня. Я этого не хотел.
Она сидела за столом в пижаме, волосы собраны в пучок, в руках ― чашка. Когда Тома увидела меня, чашка выпала из рук и разбилась. В нос ударил резкий запах корицы. Глаза Томы испуганно, зло блеснули. Рука так и застыла в воздухе, будто все еще держала чашку. Я дернулся вперед, захотел убрать осколки сам, ведь это я виноват.
И, едва я сделал шаг в сторону Томы, она завизжала:
– Убирайся! Не подходи!
Томина бабушка остолбенела. Ничего не понимая, пыталась ее успокоить, говорила с ней, как с умалишенной: «Ну, ты чего, Тома? Это же Стас, наш Стас». Подумала, что Тома слетела с катушек. Но… Тома была в здравом уме.
Я глубоко вдохнул и попросил Тому уйти в свою комнату. А затем обратился к бабушке и сказал, что должен серьезно с ней поговорить.
И вот, мы остались вдвоем. Дома я продумал каждое слово, попытался уместить всю историю в небольшой рассказ. Я знал: Томина бабушка быстро все поймет. Она может закричать и выгнать меня, не дождавшись, пока я закончу. А мне было жизненно важно рассказать все, так, чтобы она попробовала ощутить себя на моем месте. В душе еще теплилась надежда: а вдруг меня поймут? Хоть немного? Но конечно же, нет. Я сразу это понял по каменному лицу Томиной бабушки, по плотно сжатым губам.
Она не перебивала меня до самого конца, даже не двигалась. Потом она некоторое время молчала, и это было особенно тяжело. Мысленно я просил: наорите на меня, бросьте в меня чем-нибудь, ударьте, позовите Егорыча, и пусть меня побьет он. Но нет. Только тишина. И я тоже не смел ее нарушить, хотя и задыхался в ней. Ну и что теперь? Попрощаться и просто уйти, по дороге с кухни ухватив из вазочки конфетку? Но наконец Томина бабушка смилостивилась. Она тихо велела мне убираться и дала совет поискать адвоката. И тогда мне стало удивительно легко. Будто я сделаю шаг ― и взлечу.
Я понял, что теперь будет: меня уничтожат. И поделом.
Я превратился для Томиных родных во врага номер один, для своих ― тоже.
Мамины визги: «Ты совсем не думаешь о семье!», прерываемые на щедрые глотки коньяка; папин рев: «Ты совсем не думаешь о деньгах! Представляешь, сколько уйдет на твоих адвокатов?»; жалобный Янкин плач: «Ты ведь не оставишь меня, Стасик?» ― разрывали мне слух. Раз за разом моя семья встречалась с семьей Томы, тщетно пытаясь договориться. Мицкевичи настаивали на суде, Шутовы ― на том, чтобы решить дело миром ― зачеркнуто ― деньгами.
Бедную Тому тоже таскали на идиотские переговоры, но она все время молчала. Она казалась угасшей, выпотрошенной. Она словно была не здесь. Если бы я знал, что это только маскировка… Ведь с ней что-то происходило. Казалось, в ней разгоралась маленькая искорка, но эта искорка грозила разжечь пожар. Сколько жизней пожар заберет? Впрочем, я мог бы догадаться: одну. Ту, которую и не жалко.
Вот почему Томе не нужен был чужой суд.
Снова приехал отец. Из-за наших проблем он все чаще бывал в старом доме. Как всегда зайдя без приветствия, он на ходу перешел к делу: ткнул мне в нос какие-то бумажки. Это была рекламка спецшколы для трудных подростков. Оказалось, он уже все решил. Я уеду туда на два года, там исправляют таких, как я. Мицкевичи согласны, мать тоже.
Я задохнулся от злости. Во-первых, почему это решили без меня? Как будто мне не было никакого дела до того, как провести следующие два года. Во-вторых, спецшкола это все-таки не колония. Кому нужны эти половинные меры? Либо сажайте, либо отпускайте. Что еще за школа такая?
Что делать? Орать, громить все вокруг, спорить? Да разве это поможет? За меня все решили, мои слова ничего не значили.
Мне так нужна была волшебная таблетка от всей этой боли… но ее не было.