Ночью у фонтана они как будто остались во всей вселенной одни. Со стороны казалось, что их не интересует больше ничего вокруг. Но это было не совсем так.
В тот вечер Тома очень много думала о Стасе. Она знала: сегодня он должен вернуться из спецшколы. Эта мысль вызывала страх и… в то же время волнение. Тома ужасно хотела увидеть Стаса, пусть и отказывалась признаться в этом самой себе.
Он оставил Томе раненое сердце и сломленный разум. На выздоровление потребовались бы месяцы, а может и годы психотерапии с опытным специалистом. Но Тома бежала от этой правды, не принимала советы близких и твердила себе: «Я в порядке. Со мной все в порядке. Все позади». Но это был самообман. Болото их общего со Стасом прошлого не отпускало ее. Выбираться оттуда оказалось очень сложно.
На крыше было прохладно, Тома обняла себя руками. На ней было платье без рукавов ― зеленое, как и на первом выпускном в девятом классе. Тома специально выбрала этот цвет: он напоминал ей о той роковой ночи. Иногда Тома ловила себя на мысли, что специально, любыми способами пытается вернуть болезненное прошлое. Она ругала себя, обзывала мазохисткой ― но продолжала.
Тома посмотрела в темное окно коттеджа, стоящего через несколько домов. За тем окном ― комната Стаса. Интересно, где он сейчас? Дома? Спит? Или уже переехал? Недавно она видела Яну, и та рассказала, что Стас после возвращения собирался уехать. Но вдруг он еще дома? Вдруг он… совсем близко?
Тома убеждала себя: он изменился, он больше не посмеет причинить ей боль. И, думая об этом, она очень хотела к нему. Сейчас ей казалось, что только с ним она могла быть живой, а не ходячим призраком.
«Что же ты сделал со мной, Стас?..»
Тома замечталась. Может, завтра подойти к Яне? Взять у нее листок с новым адресом Стаса? Поехать и увидеть его? У них может это получиться ― начать все с нуля. Сделать вид, что ничего не было, и сейчас они ― два незнакомца, которые в первый раз встретились. Но хватит ли у нее смелости? Она ведь ужасная трусиха…
Тома еще раз взглянула вдаль и улыбнулась.
3
Взгляд сфокусировался на потолке ― на маленьком багровом пятне, как будто кто-то прихлопнул сытого комара. А затем появились звуки: шелест колышущейся занавески, скрип стула где-то за стеной, гудение вытяжки, шум машин за окном.
Следом пришли запахи: цветения, бинтов, моющего средства.
Стас старался осмыслить все это, пытался вспомнить, что означает каждый образ, звук, запах. Ведь это помогло бы понять, кто он. Этого он не помнил.
Он не помнил своего имени, но знал, что аромат цветения, который он уловил, идет от липы. Он не помнил, где он жил, но знал, что моющее средство, которым продезинфицировали помещение, с запахом хвои. Кто он? Как его зовут? Где он? Стас запаниковал, не в силах ответить на эти вопросы. Кроме последнего: повернув голову и осмотревшись, он понял, что находится в одиночной больничной плате.
Сколько ему лет? Как он выглядит? Как он оказался здесь?
Стас пошевелился. Тело пронзила боль, и он сморщился. Очевидно, он где-то сильно пострадал. И все же он может двигаться. Он не парализован. Эта мысль ненадолго вызвала облегчение.
Был ясный день ― свет из окна, которое располагалось напротив койки, заливал комнату. Из-за солнца все вокруг казалось теплым, золотистым. Когда ветер чересчур сильно тревожил занавеску, и она полностью открывала окно, хотелось зажмуриться ― солнце светило прямо в глаза.
Стас скинул одеяло, осмотрел свое тело. Рука забинтована, на бедре ― огромный пластырь. Судя по тому, что, шевелясь, он чувствовал эпицентр боли в этом месте, под пластырем серьезное увечье. Где же он так пострадал? Такое чувство, будто его перемололо в мясорубке.
Стас вытянул вперед руки. Мужские, он ― мужчина. Странно, что он не подумал об этом в первую очередь. Как будто… об этом он и не забывал. Это радовало.
Руки молодые. Наверное, ему не больше двадцати пяти. Как же странно, когда не помнишь свой возраст. Правда… Еще более странно, когда не помнишь имя и внешность.
Пока он не мог встать, каждое движение причиняло новую вспышку боли. Поискал глазами вокруг. Рядом стояла тумбочка, на ней ― бутылка воды, стакан, тарелка, миска с абрикосами и орехами. Может, где-то есть зеркальце? Стас протянул руку, пошарил по тумбочке, отодвинул в сторону ложку ― железную, блестящую…
Стоп! Ложка!
Стас схватил ее и жадно вгляделся в вогнутую поверхность. Изображение было перевернутым, и Стас перевернул ложку выпуклой стороной. Так стало нормально.
Изображение сильно искажало черты, как будто он смотрелся в кривое зеркало в комнате смеха. Но хотя бы что-то.