— Мы найдём осколок, — сказала Айрис. — Он поможет.
Они пошли дальше.
Библиотека говорила.
Не словами — ощущениями. Каждый шаг отзывался в груди. Каждый вздох приносил новый запах — пыль, чернила, старость, детство.
Айрис слышала шёпот. Не один — сотни. Тысячи. Они звучали из-под пола, из-за стеллажей, из самих книг. Голоса называли имена. Не её. Чужие. Но от каждого имени внутри что-то сжималось.
— Они помнят, — сказал Светоносец. — Всех. Даже тех, кого свет стёр.
— Они страдают? — спросила Айрис.
— Нет. Они просто есть. Память не страдает. Страдают те, кто помнит.
Лера шла, прижимая ладони к ушам.
— Я не могу, — прошептала она. — Они слишком громкие.
— Это не они громкие, — сказал Светоносец. — Это ты стала тоньше. Осколок внутри тебя открыл то, что было закрыто.
— Что я слышу?
— Чужие смерти. Чужие потери. Библиотека не разделяет. Она даёт всё сразу. Ты должна научиться фильтровать.
— Как?
— Не слушать ушами. Слушать сердцем. То, что твоё — оставить. То, что чужое — отпустить.
Лера закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох.
Голоса стали тише.
— Получается, — удивилась она.
— Потому что ты сильнее, чем думаешь, — сказала Айрис.
Она говорила уверенно, но внутри самой себя слышала другое. Страх. Кай остался снаружи. Здесь только она и Лера. И если что-то пойдёт не так — никто не придёт на помощь.
Они двинулись дальше.
Проход между стеллажами становился шире. Книги расступались, словно нехотя, словно каждая из них хотела, чтобы её заметили, коснулись, открыли.
Айрис чувствовала их взгляды. У книг не было глаз — но они смотрели. Тысячи имён смотрели на неё с полок, ждали, надеялись, что она возьмёт их с собой.
— Не смотри на них, — сказал Светоносец. — Они хотят, чтобы ты взяла чужую память. Но чужая память — это клетка. Ты запутаешься в чужих жизнях и не найдёшь своей.
Айрис отвела взгляд. Смотрела только вперёд.
Пульс внутри неё участился. Не как раньше, когда зов был слабым и далёким. Теперь осколок бился в груди, как второе сердце, как напоминание: ты здесь не просто так.
— Мы почти пришли, — сказал Светоносец.
Лера шла рядом, её дыхание было тяжёлым. Она не жаловалась — но Айрис видела, как дрожат её руки. Как она сжимает кулаки, чтобы не разреветься.
— Ты как? — тихо спросила Айрис.
— Боюсь, — честно ответила Лера. — Но уже не так, как раньше. Раньше я боялась всего. Теперь я боюсь только одного.
— Чего?
— Что не смогу помочь тебе. Что буду обузой. Что ты пожалеешь, что взяла меня с собой.
Айрис остановилась. Повернулась к Лере.
— Слушай меня, — сказала она твёрдо. — Ты не обуза. Ты — причина, по которой я не сошла с ума в приюте. Ты — та, кто напомнила мне, что я — Айрис, а не Алекс. Без тебя я бы сломалась. Поняла?
Лера смотрела на неё. Глаза блестели.
— Поняла, — прошептала она.
— Тогда идём.
Проход расширился.
Стеллажи расступились, и Айрис увидела зал. Круглый, огромный, с куполом, который терялся в темноте. Пол был выложен чёрным камнем, но не гладким — с трещинами, из которых сочился золотой свет. Он струился медленно, как мёд, и собирался в лужицы на полу.
В центре зала стоял алтарь.
Низкий, широкий, из того же чёрного камня, что и пол. Но алтарь был живым. Его поверхность дышала — медленно, тяжело, как грудь спящего зверя. Письмена пульсировали на нём — символы, которых Айрис не знала, но понимала. Они говорили о памяти. О боли. О выборе.
— Это место силы, — сказал Светоносец. — Здесь решают, кто достоин помнить, а кто — нет.
— Кто решает? — спросила Лера.
— Алтарь. Он чувствует правду. Он знает, сколько в тебе тьмы и сколько света. И он знает, готова ли ты заплатить.
Айрис шагнула ближе. Подошвы скользили по чёрному камню, и каждый шаг отзывался эхом — не в зале, в груди. Алтарь пульсировал в такт её сердцу. Или сердце билось в такт алтарю.
Вокруг было тихо. Слишком тихо. Даже книги перестали шептать. Только тяжёлое дыхание алтаря нарушало тишину.
— Что мы должны отдать? — спросила Айрис.
Голос пришёл не извне. Он родился внутри неё — в осколке, в шраме, в самой глубине, где страх встречается с надеждой.
«Воспоминание. Не любое. То, где вы были счастливы по-настоящему. Не день, не час — миг. Самый светлый. Тот, который грел вас в темноте. Тот, ради которого вы выжили.»
Айрис замерла.
— Оно исчезнет? — спросила она. — Навсегда?
«Не исчезнет. Останется. Но ты перестанешь его помнить. Оно станет чужим, как книга, которую ты читала когда-то, но забыла сюжет. Ты будешь знать, что счастье было — но не сможешь вспомнить, каким.»