Лера стояла рядом, бледная, с расширенными зрачками. Она смотрела на алтарь, и её губы дрожали.
— Я… у меня почти ничего не осталось, — прошептала она. — Если я отдам то немногое, что ещё помню… я стану пустой.
— Нет, — сказал Светоносец. — Ты станешь легче. Память — это тяжесть. Особенно счастливая. Её труднее всего нести, потому что её больно терять.
— Тогда почему мы должны её отдать? — спросила Айрис. — Почему осколок требует именно счастье?
Алтарь пульсировал ярче. Письмена на его поверхности задвигались, перетекая друг в друга, складываясь в новые символы.
«Потому что боль остаётся с вами. Боль — это ваше оружие, ваша защита. Но счастье… счастье свет забирает первым. Он делает так, что вы забываете, ради чего боретесь. Осколок Имени возвращает вам право помнить. Но за это нужно заплатить. Счастьем. Чтобы вы поняли: память — это не только радость. Память — это долг.»
Айрис сжала кулаки. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое. Воспоминание. Утро. Река. Кай с сачком. Его смех. Брызги воды на её лице.
Она закрыла глаза — и увидела это так ясно, как будто это было вчера.
«Поймала?» — спросил он. «Поймала!» — закричала она. И он засмеялся. И солнце светило. И мир был целым.
— Я отдам, — сказала она.
— Нет, — ответила Лера.
Они посмотрели друг на друга.
— Я слабее, — сказала Лера. — У меня меньше воспоминаний. Если я отдам то, что у меня есть — я потеряю меньше, чем ты.
— Дело не в количестве, — сказал Светоносец. — Алтарь не считает воспоминания. Он чувствует, насколько оно важно для тебя.
Лера подошла к алтарю. Протянула руку, но не коснулась. Замерла в миллиметре от пульсирующей поверхности.
— Я помню маму, — сказала она тихо. — Не лицо. Голос. И тепло. Она пела мне колыбельную. Каждую ночь. Даже когда не было еды. Даже когда отец кричал. Она пела.
Голос Леры дрожал, но не срывался.
— Если я отдам это воспоминание… я перестану слышать её голос. Но я буду знать, что он был. И что она меня любила. Этого достаточно.
— Не достаточно, — сказала Айрис. — Ты не должна жертвовать последним.
— А кто должен? Ты? Ты помнишь брата. Ты помнишь, как он смеялся. Как защищал тебя. Если ты забудешь это — ты потеряешь часть себя. А я… я уже почти потеряла всё. Мне нечего терять.
Они стояли друг напротив друга. Алтарь дышал между ними, золотой свет струился по полу.
— Мы не должны решать сейчас, — сказала Айрис. — Мы можем подождать.
— Чего? — спросила Лера.
— Пока не будем готовы.
Она подошла к алтарю. Взяла Леру за руку.
— Мы сделаем это вместе. Когда придёт время. Не сегодня.
Лера посмотрела на неё. На алтарь. На золотой свет, пульсирующий в трещинах.
— Хорошо, — прошептала она.
Они стояли перед алтарём, держась за руки, и не знали, что за ними наблюдают.
Из тени, между двумя стеллажами, пара светлых глаз смотрела на них. Не вмешиваясь. Не приближаясь.
Глава 25. Жертва
Они стояли перед алтарём.
Золотой свет струился из трещин в полу, поднимался вверх, таял в темноте под потолком. Алтарь дышал — медленно, тяжело, как зверь, который ждёт, когда его накормят.
— Мы не можем уйти без осколка. Слишком долго шли.
— Знаю.
— Но я не хочу, чтобы ты жертвовала последним.
— А я не хочу, чтобы ты жертвовала тем, что делает тебя сильной.
Тишина. Только тяжёлое дыхание алтаря.
— Есть выход. — Голос Светоносца родился внутри Айрис, тихий, как шорох страниц. — Каждая из вас отдаст часть. Не одно воспоминание. Два. Разные. Вы разделите жертву.
— Это возможно?
— Алтарь принимает любую плату. Главное — искренность.
Айрис посмотрела на Леру. Та кивнула.
— Вместе.
Они подошли к алтарю. Пол под ногами — тёплый, живой. Письмена пульсировали золотом, складываясь в слова, которые Айрис не могла прочитать, но понимала костями.
«Положите руки. Закройте глаза. Вспомните.»
Айрис протянула ладони. Лера сделала то же самое.
Они коснулись камня.
Мир исчез рывком — как будто кто-то выдернул пол из-под ног. Она падала внутрь себя, туда, где память сворачивается в спираль и ждёт, когда её откроют.
Она стояла на берегу реки.
Вода блестела на солнце, переливалась золотом и синью. Камыши шептали на ветру. Воздух пах рыбой, тиной и чем-то ещё — чем-то, что она забыла, но тело помнило. Счастьем.
Кай стоял рядом.
Живой. Настоящий. Не тень, не голос из темноты. С веснушками на носу, с выбившейся рубашкой, с сачком в руке.
— Ну что, поймаешь или мне опять тебя выручать?
Она не могла ответить. Потому что это было не воспоминание. Это было сейчас. Она чувствовала песок под босыми ногами. Ветер в волосах. Солнце на щеках. И Кая — тёплого, живого, с его вечным смехом, которого не слышала семь лет.