Разум так и норовит нашептать что-то нехорошее. Я же отчаянно желаю, чтобы он, наконец, замолчал. Но не выходит, и я начинаю злиться на свою беспомощность и неуверенность, не решаясь заводить разговор о том столкновении первым. Наверное, потому что боюсь услышать то, чего слышать на самом деле не хочу. Как и признаваться в том, что, подобно шпиону, подглядывал за развернувшейся картиной, которая никаким образом меня не касалась. Тогда почему я продолжаю задумываться об этом? Почему никак не могу отпустить и забыть? Хороший вопрос.
Дело в том, что страх правды наводит паранойю и делает жалким.
Таким я ощущаю себя даже сейчас, наблюдая за Айви или пытаясь сосредоточиться на переводе. И, вроде как, стараюсь казаться безучастным, постоянно отвлекаясь на мелкие детали, но не получается. На языке вертится множество несказанных вслух слов, выжигающих на коже «слабак» и «трус». Слабак — потому что не могу себя пересилить, ну, а трус — само собой подытоживающее.
— Так что? — она оборачивается, отложив нож в сторону. Темные волосы липнут к чуть влажным щекам и мне хочется дотронуться до них, убрав за ухо. Не первый раз ловлю себя на подобной мысли, но впервые чувствую, что это не просто желание ощутить, например, мягкость волос, а заставить Айви почувствовать хоть что-то. — Почему именно французский?
Она склоняет голову вбок, и я не могу сдержать улыбки. Закусывает край губы, с интересом заглядывая мне в глаза. При желтоватом отсвете зрачки чуть расширены, а серые синяки под загорелой кожей вырисовываются четче, чем при дневном, но, несмотря на все эти мелкие изъяны, сердце все равно пропускает удар.
Я задумываюсь.
— Не только из-за того, что он является языком любви. Во-первых, его звучание — любая фраза, даже ругательная, произносится довольно красиво. А во-вторых, потому что моя мама с детства была влюблена в Париж, мечтая побывать во Франции. Вот и я, лелея её мечту, хотел того же. Плюс, у французов неплохой кинематограф, так что смотреть фильмы без субтитров — круче, чем с ними.
— Мой папа имел французские корни, — произносит она, присаживаясь рядом. — Изначально мать назвала меня Иви, но я никогда не любила это имя, пускай с ним фамилия и имела очень красивое звучание. Айви, в сочетании с Виардо, на слух воспринимается иначе.
— Айви Виардо, — я пробую каждую букву губами. — Айви само по себе звучит красиво и подходит тебе больше, чем Иви. Ты словно… олицетворяешь свое имя. Яркая, неординарная, выбравшаяся из какой-то модерновой сказки с этими своими татуировками, пирсингом, даже с манерой речи.
— Это такой способ сказать «ты странная»? — она изгибает бровь, ухмыляясь. Я облизываю губы, машинально потирая рукой шею — всегда, когда волнуюсь, начинаю теребить именно загривок. — Что ж, тогда ты попал в десятку.
— Не странная, — поправляю, уверенно заглядывая в глаза. — Ты не странная, Айви. Ты — необычный клубок, который не каждый сумеет распутать. Потому что снаружи он черный, с шипами, что усложняет задачу, а внутри него — гамма различных цветов. И их яркость зависит только от умелых рук того, кто неплохо справляется с вязанием.
Её щеки — возможно из-за жары, а возможно из-за сказанных мною слов — покрываются легким румянцем. Пухловатые губы расплываются в теплой улыбке, заставляя сердце пропустить еще пару ударов, сбиваясь с привычного ритма.
— Это… весьма необычный комплимент. Но я его приму, надеясь на то, что с нитками ты управляешься лучше, чем с карандашами.
— Призраки, между прочим, тоже могут обижаться, — усмехаюсь я. Айви смеется, перелистывая слайд на ноутбуке.
— Ты ерничаешь? Это забавно. Я хочу знать больше таких сторон. Слышать шутки, видеть то, как улыбаешься, потому что большую часть времени ты больше думаешь, чем говоришь.
Спроси её, — противно тянет внутренний голос. — Спроси её о Брюсе. Ты же знаешь, что она говорит это, потому что считает тебя другом. Или потому что ей тебя жалко?
Заткнись! — шиплю я, надеясь прервать очередную порцию едких замечаний своего эго. Оно, впрочем, не намерено успокаиваться, и это злит еще больше.
Откуда во мне это чертово собственничество? И почему я позволяю сознанию снова подкидывать нежелательные воспоминания, которые начинают душить? Ведь это неправильно — переиначивать картину увиденного.
Ты сам её переиначиваешь, — гулко отзывается эго. — Мне незачем заниматься подобным. А вот ты продолжаешь. Сам, без моей помощи, взывая к совести и об нее же обжигаясь. Ну и как оно?
С шумом выдыхаю. Айви слегка теряется, не понимая, что происходит.
— Я сказала что-то не то?
— Нет, — покачиваю головой, поднимаясь с места. — Все в порядке. Я просто… просто немного устал и хочу побыть один. Давай закончим с переводом завтра. Поешь и ложись.
— А ты? — она вскакивает следом, недоуменным взглядом поглядывая на меня.
— Призраки не спят, помнишь? — улыбаюсь, покидая кухню.
Омерзительно от самого себя. Мысли здесь не причем, просто я сам — сгусток противоречивых эмоций, что никак не может разобраться с самим собой. В такие моменты до безумия хочется, чтобы кто-то хорошенько мне врезал, дабы почувствовать вкус собственной крови, смешанный с физической болью. Моральная, если честно, ощущается иначе, и заглушить её в разы сложнее.
Я и не пытаюсь, ведь знаю, что это бесполезнее, чем сеять на асфальте бобы, надеясь, что с наступлением дождей ростки прорастут сквозь толщу битумной крошки. Я это заслужил, причем в полной мере: раз загнал себя в это болото, то и ощущения должны быть соответствующие.
Прокрадываюсь на крыльцо, вслушиваясь в шум ночи, волн, что выбрасываются на песчаный берег и треск сверчков, копошащихся где-то во влажной траве. Ступаю на деревянную поверхность, желая коснуться ногой земли, но вместо этого вижу, как та исчезает во тьме.
Это не первый раз, когда я пытаюсь уйти. Мне, признаться честно, до чертиков страшно — шагнуть в неизвестность. Не знаю, что там — за чертой, где кончается магия моего существования, но хочется верить, что блаженство, успокоение или, в конце концов, пустота, в которой стоит погрязнуть.
Но правды я не узнаю. Когда-нибудь попробую, но этот день — точно не сегодня. Потому что сейчас не время для того, чтобы исчезать. Я чувствую это интуитивно и стараюсь прислушиваться к этому чувству в полной мере, учась на ошибках прошлого.
Только новые грабли, царапая горло, протыкают меня до зияющих дыр.
Избегать Айви становится все сложнее: ощущение, что бегаешь по кругу, превращая ситуацию в дешевую драму, снятую специально для подростков. Забавно, что вышло именно так и никак не иначе — в роли короля драмы я, бесспорно, хорош. Даже слишком: любой, кто увидел бы мою игру со стороны, давно запустил бы в экран поп-корном.
Я смеюсь — негромко, прикрыв рукой рот и пытаясь привести голову в какое-то подобие порядка. Рассвет — с примесью серых облаков и прорывающегося сквозь них ярко-рыжего солнца — расползается по небу, будто раненая змея. Лучи, заставляющие тени клубится в углах комнаты, касаются макушки спящей Айви. Дурацкая привычка — смотреть только на нее, вслушиваясь в равномерное дыхание и шепот, которым она просит остаться.
Не меня, конечно. Но порой приятно помечтать о том, чего на деле никогда не существовало. Мечты — штука весьма несбыточная. Иногда они разбиваются на триллион осколков, разрезая всего изнутри, а иногда являются спасением — своеобразным кругом, за который хватается тонущий. Но я под оба пункта не подхожу, теряясь меж ними.
Вроде и знаю, что моя мечта — хрупкая, несбыточная и глупая, но пытаюсь мысленно вцепиться в нее пальцами, не отпуская.
Мечты порождают безумие. Больную идею, в которую веришь всем сердцем, думая, что однажды все получится. Прибежит пасхальный кролик, вильнет хвостом, подергает ушами и — вуаля! — держи свое желанице, дружок. Но это не сказка, не повесть о том, как достичь желаемого, если не имеешь возможности сделать хоть что-то. Реальность куда прозаичнее представлений, которыми мы себя окружаем.
Будучи ребенком, равно, как и подростком, я любил строить иллюзии. Фантазия в этом плане отличная штука, передающая картинку точь-в-точь схожую с реальностью. Закроешь глаза, протянешь руку и сумеешь коснуться желаемого.