— Я приму это, как комплимент, — она улыбается, цепляясь за картон пальцами. Тот шуршит и рвется, являя на свет книгу, которую Айви тут же откладывает в сторону. Успеваю пробежаться глазами по тексту и не могу сдержать удивленного возгласа.
Она замечает это, но словно не обращает внимания, принимаясь за новую коробку.
Книжка для спиритических сеансов. Это походит на несмешную шутку, которую рассказывает пьяница, пытаясь выцыганить хотя бы цент, потому что ему не хватает, чтобы опохмелиться. Было бы логично обидеться или, в конце концов, задаться вопросом: «зачем?». Но я не решаюсь портить и так хрупкие отношения между мной и Айви. Тем более, что недавно у нас состоялся вполне серьезный разговор, после которого появилась ступень «дружба» — та самая, на которой мы сейчас и находимся. И мне не хочется снова испортить все из-за своих эгоистичных мыслей.
Айви делает для меня больше, чем я могу сделать для нее. Не то, чтобы меня это обижает или задевает — скорее, факт того, что я не могу сделать для нее столько же, вынуждает считать себя бесполезным. Но это не повод начать снова задумываться только о своих чувствах.
Пора прекращать думать, что мир может крутиться только вокруг тебя, Лео.
— Почему не спрашиваешь? — Айви задает вопрос, даже не смотря в мою сторону. Я чувствую себя глупо, и стыд медленно, но верно начинает заполнять тело, неприятно вгрызаясь в кожу.
Строить из себя дурака нет никакого смысла. Айви довольно умная девочка, чтобы распознать эту глупую попытку превратить увиденное в мини-спектакль с моим грандиозным провалом.
— Потому что сама расскажешь, если захочешь.
Она поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом. Откладывает коробку, зажимая в руке канцелярский ножик.
— Но это же касается тебя.
— И тебя тоже, раз ты решила обзавестись литературой для медиумов. Я не буду спрашивать причин, потому что их может быть миллион и я не попаду ни в одну из сказанных. Лучше уж ты сама расскажешь. Это будет честно.
Айви кивает, а затем морщится — острие задевает ладонь, и пару алых капель попадают на белоснежный палас, на котором мы располагаемся. Я пододвигаюсь ближе, Айви же откидывает нож в сторону, жмурясь. Наверняка неприятно.
Тяну руку, обхватывая тыльную сторону её ладони своею. Понимаю, что это ничего не даст, но это неважно. Я хочу этого — подарить то, что теплится под моими подушечками пальцев.
Тепло, волнение, заботу. Что угодно, чтобы забрать ту боль, что она испытывает. Пускай и из-за дурацкого канцелярского ножа.
— Все в порядке, Лео, — уголки губ Айви расплываются в грустной улыбке. — Это всего лишь царапина. На мне все заживает, как на собаке, так что беспокоиться не о чем.
Я неосознанно вспоминаю о шраме на спине, который видел еще до того, как мы сумели впервые поговорить. Хочется просить откуда он, но я не решаюсь. Незачем заставлять её вспоминать о болезненном прошлом, чтобы утолить свой необъятный интерес.
Вторая рука касается её лица. Айви поднимает взгляд — удивленный и печальный. Мне думается, что она снова прогоняет через себя все то, что с ней произошло, и мне отчаянно хочется заставить её не думать об этом. Встряхнуть, попросить улыбнуться, перестать держать в себе этот тяжкий груз.
Кажется, через обряд освобождения теперь должен пройти не я, а она. Вот только в прошлый раз Айви сама начала рассказывать о своем прошлом, как действовать в этот — я не знаю. Попросить поделиться? Хороший вариант, конечно, но сработает ли он? Ведь можно кратко поведать о проблеме и дальше заниматься самокопанием. А вывести её на эмоции я трушу — может случится все, что угодно, и я не сумею помочь.
— Помнишь, я упомнил тебе о своей первой любви? — в тиши комнаты голос звучит низко и беспокойно, словно меня бьет озноб или, что хуже — страх, пуская корни в черепную коробку.
Айви осторожно кивает и плотно сжимает губы. Тоненькая струйка крови течет вниз по запястью, но она не обращает внимания, словно физические ощущения притуплены.
— Это, конечно, не лучшая тема для разговора, но ты будешь первым человеком, с которым я поделюсь всей правдой. Без утайки, вранья и самообмана.
— Почему?
— Потому что это до сих пор меня гложет. И потому что правда освобождает от груза, сидящего внутри. Считай, что я снова хочу поплакаться тебе в жилетку.
— Хорошо. Но прежде я все-таки обработаю рану. И засыплю ковер содой, пока кровь не впиталась в ворс.
Провожаю фигуру Айви взглядом. Странно, что я вообще затеял разговор о Фиби: казалось бы, причем здесь мое прошлое и помощь Айви в том, чтобы раскрыть её душу? Не знаю. Может, это своеобразная вера в то, что моя история вызовет цепную реакцию? Что-то вроде напоминания о своих ошибках, в которых стоит признаться.
Глупая затея. Впрочем, о чем это я? Проблемы с мышлением после смерти никуда не делись, так что мучайся с этим и дальше, приятель.
Я помню тот день отчетливо, равно, как и весь спектр своих эмоций: в действительность происходящего верилось с превеликим трудом. День был жарким, но пасмурным, почти таким же, как и сейчас, с учетом, что солнце стояло в зените, периодически скрываясь за плывущими в небе темно-серыми облаками. Свет от монитора царапал глаза, шторы не пропускали солнечные лучи внутрь комнаты. Я сидел, всматривался в ровный ряд текста на почте и все никак не мог собраться с мыслями.
Я прошел. Я поступил в чертов колледж! И должен был, по идее, радоваться, вот только не мог. Это означало, что теперь каждому из нас точно нужно было покинуть город, дом, в котором выросли, компании, образовавшиеся с течением времени. Конечно, я и без того понимал, что рано или поздно кто-то из моих друзей обязательно уедет, но каждый день приносил все больше не самых радужных эмоций, приближая неизбежное. Наверное, эгоизм не давал мне возможности двигаться дальше, все время заставляя цепляться за мысли о том, как мне будет плохо без кого-либо рядом.
По правде говоря, я ощущал и радость, и грусть. С одной стороны, это круто могло изменить мою жизнь: новые горизонты, круг людей, смена обстановки. Другая же сторона… другая сторона означала, что обязательно нужно было чем-то пожертвовать. В тот момент казалось, будто учеба в колледже отнимет у меня и Фиби, и Сида. Глупо, очень глупо, но тогда я этого не понимал. Считал, что должен держать их подле себя, чтобы снова не оказаться в одиночестве.
Да, пожалуй, именно одиночества я боялся больше всего на свете. К нему, в общем-то, и пришел в итоге. Весьма иронично, а?
Письмо было датировано седьмым июня. А открыл я его только в конце августа, когда до переезда Фиби оставалось каких-то пару дней. До моего, исходя из письма, тоже. Сид уехал еще на прошлой неделе, сказав, что должен поскорее заселиться в кампус и изучить город, в котором ему предстояло жить на протяжении долгого времени.
Я закрыл почту. До вечера пытался ни о чем не думать, то отвлекаясь на книгу, то на бессмысленный просмотр ленты новостей в телефоне, то на изучение потолка. Фиби ворвалась в дом, подобно урагану Катрин, не иначе, около семи, и меня это не удивило — я весь день игнорировал её смс и звонки, пребывая в состоянии амёбы.
— Что за черт? — недовольно воскликнула она, когда дверь с оглушительным звуком закрылась. Я отошел в сторону лестницы, не зная, что сказать. Фиби это заметила, со всей силы стукнув по выключателю рукой — яркий свет озарил прихожую и заставил меня поморщиться. — Ты спецом не отвечаешь? Или появилась веская причина релаксировать одному дома, вместо того, чтобы встретиться?
— Фибс…
— А-а! — она покачала головой, пригрозив мне пальцем. — Не в этот раз, Лео. Твое грустное лицо не решит сейчас проблему. Так что давай на чистоту.
Мне не хотелось разговаривать. На самом деле, мне ничего не хотелось, кроме того, чтобы убраться в свою комнату и развалиться на кровати. Поэтому в игре прибавилось правил, и Фиби пришлось с ними согласиться. Это было подло, знаю, но в тот момент хотелось пустоты, а не напряжения из-за своих дурацких мыслей.
Мы начали целоваться еще на лестнице, а уже ближе к комнате вещи полетели в разные стороны. Её запах, вкус губ, мягкость кожи — ладони изучали каждый сантиметр, разбросанные родинки, тонкую полоску шрама на бедре. Уже после всего, что произошло, Фиби лежала в моих объятиях, укрытая тонкой тканью простони — спать под одеялом в то лето было просто невозможно. Она дышала тяжело, крапинки пота ощущались под подушечками моих пальцев. Мы оба вымотались, плавясь от жара переплетенных тел.