Старшина был польщен и сказал, что отправляется домой, где порадует жену, тоскующую об отсутствующем сыне.
Все складывалось не худшим образом.
Я, мимо стоящего на посту у тумбочки, дневального, вооруженного штык – ножом, спрятанным в ножны, направился к своему месту в казарме, так как нам объявили, что сегодня до вечерней прогулки у нас свободное время.
Часть роты сидела у телевизора. Другая же компания, состоящая сплошь из узбеков, таджиков и туркмен, собралась в Ленинской комнате, где развлекалась танцами под хренотень из дерева, с двумя струнами.
Рядом с моей кроватью сидел странный тип явно не призывного возраста, в помятой гимнастерке, в очках, по стеклам которых можно было судить, что их хозяин страдает весьма серьезной близорукостью.
- Еронин Миша, - сказал он и протянул мне руку.
Когда я вежливо с ним поздоровался и представился, он продолжил:
- Изгнанник с четвертого курса МФТИ за избиение доцента, а ныне рядовой, обученный, второго года службы, труженик радиомастерской, прошу любить и жаловать!
Затем он взял у меня из рук инженерный значок, единственное, что я взял из пустого рюкзака, кроме вещей личной гигиены, и прикрутил его мне к гимнастерке, заметив, что это может пригодиться.
Я тут же положил в тумбочку бритвенный прибор, зубную пасту и мыло, несколько пар носков, трусов и маек, а также легкий свитер, чтобы одевать его под гимнастерку, как подсказал мне Паршин.
Миша сообщил, что, кроме меня, в этот призыв взяли еще трех выпускников, но гуманитарных институтов, поэтому они влачат жалкое существование.
Ведь им оказалось не по силам, по понятным причинам, помочь Цулимову в выполнении контрольных работ, а он сам исполнять роль штрейкбрехера не желает, так как не хочет светиться перед начальством.
Кроме того, по его словам, Миша делал все, чтобы досрочно комиссоваться из-за постоянно ухудшающегося зрения, для чего специально носит более сильные очки.
Новый приятель понравился мне своей откровенностью и непосредственностью, при этом он, несомненно, обладал умом и сообразительностью, как птица - говорун в современном мультипликационном фильме «Живая планета».
Я понял, что судьба послала мне Мишу, так как он мог помочь разобраться с условиями и крутыми поворотами в армейской жизни.
Узнав, что я окончил Приморский институт, Миша сразу выдал прогноз, что в ближайшее время к нам явится заместитель по технической части командира отдельного батальона полковник Бронштейн, который был до Родимцева командиром батальона, а теперь служит, перебрав срок, и выступает в роли няни молодого начальника.
Он также предсказал, что меня назначат заместителем начальника радиомастерской, старшины Рябкина, где, кстати, он также трудится.
Миша поинтересовался, есть ли у меня деньги, и я честно ответил, что в пистоне галифе спрятал сто рублей.
Он тут же посоветовал мне отдать девяносто рублей на хранение Паршину, назвав его кристально честными и порядочным человеком, и я порадовался тому, что наши мнения совпали.
Миша также потащил меня в хозяйственную комнату, где дал урок подшивания подворотничка, поделившись со мной куском белой материи и иголкой, которую затем заколол в воротник моей гимнастерки, намотав на нее кусок белых ниток.
В это время раздался зычный голос дневального:
- На вечернюю прогулку стройся!
Я надел серую шинель, затянул ее ремнем, и в болтающихся от непривычки кирзовых сапогах, внутри которых ерзали плохо намотанные портянки, вышел со своими несчастными сослуживцами на улицу.
Был конец ноября, но уже шел легкий снежок, поэтому меня начало знобить из-за перехода из теплого помещения на морозец.
Рота построились в колонну по четыре и, по команде Паршина, вернувшегося из дома, маршировала по заснеженному плацу.
- Запевай! – скомандовал старшина, и рота, по инициативе старослужащих, запела марш «Прощание славянки».
Мы также исполнили песню советских связистов, в которой говорилось, что «пускай дожди и грязь, пускай палящий зной, должна работать связь, закон такой», в общем, что-то наподобие стихов моего сочинения, которыми я потчую читателей в своем «эпическом» произведении.
Мы пели, кто, как мог, разные песни минут двадцать, а потом вернулись в казарму.
Не успели мы раздеться, как прозвучала команда:
- На вечернюю поверку, становись!
Мы, в составе отделения новобранцев, построились в две шеренги, а Егоров начал нас строить по ранжиру, потратив минут десять на эту «сложную» операцию.
Командир отделения приступил к зачитыванию списка, а каждый из нас, в ответ, должен был выкрикивать: