Этого новоиспеченный сержант перенести спокойно не мог.
Надо же, он целый год в учебной роте рабски унижался перед своими командирами, чтобы достигнуть цели и получить драгоценные лычки, а тут какой-то переросток вступил в открытую полемику с ним на глазах «молодого пополнения», чем унижал его достоинство!
- Выйти из строя! Два наряда вне очереди за пререкания с командиром! - закричал он мне, побагровев, а затем радостно добавил:
- Будешь, падла, зубной щеткой гальюн после того, как я посру туда, чистить!
Я еще ничего не успел ответить взбесившемуся дурачку, как раздался зычный голос подошедшего Цулимова:
- Отделение, смирно! Сержант Егоров, за провокацию неуставных отношений, три наряда вне очереди! Наряды рядовому Тарновскому отменить!
Распустив отделение, он подошел ко мне, пожал руку, и попросил после завтрака зайти в Ленинскую комнату.
При этом он предупредил Егорова, что освобождает меня от строевых занятий, так как поручает «задание особой важности!».
Встретившись со мной после завтрака, Цулимов вручил мне кучу учебников по математике и методические задания с вариантами контрольных работ.
Я бегло посмотрел их и сообщил капитану, что выполняю порученную работу в течение двух недель, на что он утвердительно кивнул головой.
Не успел Цулимов уйти, как появился еще один капитан, с таким же комплектом учебников.
Я понял, что это капитан Славский - второе чудо, решившее получить военное академическое образование!
Он поздоровался с Цулимовым и со мной, а я, улыбнувшись, фамильярно заявил:
- Занимаем очередь согласно служебному положению!
Взяв на себя ответственность за дальнейшие переговоры, я обратился к Цулимову с тем, что если он хочет, чтобы оба офицера были обслужены за две недели, то ко мне на помощь, следовало бы прислать еще одного «бойца» в лице Михаила Еронина.
Затем я добавил, что на это, по моему мнению, можно пойти только в том случае, если офицеры не боятся, что отсутствие Миши в радиомастерской решающим образом повлияет на обороноспособность нашей Родины.
Цулимов весело заржал, как конь, а Славский, довольно-таки неприятный тип, поджал тонкие губы и, как это полагалось парторгу части, бросил Цулимову:
- Коля, давай пойдем навстречу просьбе нашего молодого друга!
После этого он удалился, а Цулимов разразился ему вслед тирадой понятного Вам содержания, хотя сам, наверное, предупредил коллегу о возможности «на халяву» воспользоваться бессловесной, рабской силой!
Через тридцать минут передо мной стоял недовольный Миша, который заявил, что в унижениях никогда и ни перед кем не был замечен, а я заставляю его идти против убеждений.
Я не стал выслушивать его, а предложил решать задачи по интегральному исчислению, а сам занялся аналитической геометрией.
Наше творчество прервал прапорщик Паршин, зашедший «на огонек».
Он удивленно посмотрел на Мишу и, хихикнув, сказал, что даже лучшие люди в армии портятся.
На его реплику тот протер очки платком и высокопарно заметил, что лучшие люди в нашу армию никогда не попадают!
После короткой вводной Паршин поставил передо мной три бутылки кефира и тарелку, полную домашних пирожков.
Оказалось, что это дар от его супруги, которая работает директором детской молочной кухни и снабжает мужа детским кефиром, который, как оказалось потом, прекрасно шел в качестве закуски под выпивку и подтверждал бытующее высказывание Райкина, что в нашей стране каждый ворует то, на чем сидит.
Оставив нас наедине с Мишей, Паршин отправился по служебным делам, а мы с приятелем, основательно заправившись подношениями, взялись за работу, выполнив до обеда около тридцати процентов всех контрольных.
Затем мы сходили на обед, а Мишка отправился в казарму и улегся спать!
Я на такое действо пойти не мог ввиду малого срока службы и дремал в Ленинской комнате под осуждающим взглядом гипсового Владимира Ильича.
Приоткрылась дверь, и в комнату, осторожно ступая, чтобы не побеспокоить меня, занятого важной работой, зашел пожилой, невысокий, но бравого вида полковник, который никак не был похож на местечкового еврея, хотя я понял, что это Бронштейн.
Он вежливо поздоровался, и мы приступили к беседе, вернее, он спрашивал, а я обстоятельно отвечал, так как понял, что шутки в разговоре с этим человеком вряд ли уместны.
Мы говорили минут сорок, после чего, когда в комнату зашел выспавшийся Миша, Бронштейн, заявил ему:
- Мой дорогой уникум! Прошу любить и жаловать! Это Ваш будущий начальник!