Сразу после приезда на Север я сбегал в военкомат, где меня поставили на учет и тут же сняли с учета, хотя военком предложил мне задержаться на недельку, но я с благодарностью, отказался, так как обещал в части прибыть на дачу присяги.
Вернувшись из военкомата, я сразу же расстался со своей военной формой, подальше закинув кирзовые сапоги, которые ненавидел из-за их тяжести.
Отец позаботился о том, чтобы десять дней я провел в комфортных условиях, и договорился на этот срок взять себе двухкомнатную квартиру для важных командированных на комбинат., в которую поселил меня.
Народу собиралось столько, что побыть с родителями просто не получалось, поэтому я немного загрустил.
Противоядие этой грусти быстро нашел отец, который, обговорив эту проблему с мамой, заявил, что делает мне подарок на день рождения, который я отметил всего несколько дней тому назад.
Он познакомил меня с симпатичной особой лет тридцати – сотрудницей треста.
Она согласилась, еще даже не видя меня, взять шефство над «защитником Отечества», проводя целые рабочие дни в моей компании, не уведомив о своем ударном труде мужа.
Я, конечно, имени ее не запомнил, так как беседовал с ней мало.
Она приходила ко мне в десять часов утра, предварительно заходя к маме и беря с собой заготовленные кастрюли с пищей для любимого сына.
Придя ко мне и застав в неглиже, дама тут же сбрасывала свою одежду и спешила в кровать, чтобы удовлетворить все фантазии слегка изголодавшегося по женской ласке «бойца».
Она старалась изо всех сил, как будто отец обещал ей выдать флажок передовика социалистического соревнования.
Я же так разленился, что не предпринимал никаких активных действий, воспринимая «ухаживания» подружки, как вполне закономерные.
У меня складывалось такое впечатление, что даме это даже нравилось, и она все время была «в творческом поиске», стараясь чем-то удивить меня.
Так это и происходило до шести часов вечера, после чего она спешила домой к мужу, а я отправлялся к родителям, у которых каждый вечер проходили сабантуи с приехавшими родственниками.
Передо мной лежит фотография, на которой я вижу моложавого отца без пиджака, немного осунувшуюся после инфаркта, но неплохо выглядевшую маму, в аккуратном переднике и со своей постоянной папиросой в руках.
Против них расположились дядя и его безразмерная жена в непременной косынке, одеваемой так, что завязки оказывались сзади.
Они улыбаются мне, хотя их уже давно нет на белом свете.
На фото я также вижу свою пышку, пребывающую в явно хорошем настроении. Да и как может быть иначе, если не меньше недели, с десяти часов утра до шести вечера, то есть целую рабочую смену она делала, что хотела, с двадцати трехлетним, безотказным «бойцом».
Чествование отца прошло на высшем уровне.
Было море поздравительных речей, адресов, цветов, подарков.
Ему желали счастья и долгих лет жизни с мамой, которую все называли обаятельной женщиной, не подозревая, что последний отсчет времени ее пребывания с нами в этой жизни уже пошел.
Затем состоялся банкет, а потом мы в довольно большой компании близких людей погуляли дома до следующего утра.
24 января гости разъехались.
Я помню, что утром раздался звонок в дверь и зашла женщина, участковый врач отца, которая обстоятельно послушала маму и поморщилась, услышав лающий кашель после того, как мама затянулась папиросой.
Врач настойчиво попросила ее прекратить курить хотя бы несколько дней, пока не придут снимки с заключением консилиума врачей из Мурманска.
Мама безмятежно махнула на ее слова рукой и заявила:
- Ничего, мне и не такое приходилось пережить!
Распрощавшись с врачом, она бросила вслед:
- Надо же, какая мрачная весталка!
И принялась готовить мои вещи к отъезду.
Я распрощался с мамой, которая очень долго не отпускала меня из своих объятий, а потом на ее глазах, чего я не видел никогда раньше, показались слезы.
Настроение было ужасным, хотя серьезных оснований для этого у нас, по большому счету, не было.
Отец провожал меня до Мурманска, так как приурочил проводы к визиту в Обком Партии.
Прибыв в часть, я только успел распаковать вещи в каптерке у Паршина и достал из чемодана пять бутылок водки, килограммов восемь копченого балыка палтуса, морского окуня и зубатки, а также подарки, переданные отцом Цулимову, Паршину и Еронину.