Еще я передал Паршину слова мамы о том, что, как бы она себя не чувствовала, с удовольствием, примет посильное участие в создании их сыну нормальных условий.
В это время раздался звонок из штаба, и телефонист сообщил, что меня просят подойти на междугородный разговор с Севером.
Звонил отец, который сообщил мне, что консилиум врачей из Мурманска диагностировал у мамы рак легких, поэтому они срочно вылетают в Ленинград, в Военно-медицинскую Академию, где рассчитывают уточнить диагноз, после чего он мне перезвонит.
Глава 5 Присяга
Я стране своей любимой присягаю послужить,
За нее, мою родную, кровь готов свою пролить!
Связь, что надо, командирам обязуюсь представлять,
А они врагов из пушки будут всех уничтожать!
Все надеюсь, - Рабинович поразит всех снова нас.
Защитит он, со страною, весь, друзья, рабочий класс!
Может Мише будет тяжко: пострадает сильно зад.
Так запомни, враг коварный! За него ответишь, гад!
В конце января мне, как и всей гоп-компании, выдали автомат, который я впервые в жизни разобрал, пользуясь помощью Миши, затем почистил, смазал и собрал его, после чего установил в пирамиду, в ячейку под своей фамилией.
Кроме того, мне выдали противогаз, который я также поставил на хранение в свою ячейку.
В одиннадцать часов утра я принял присягу и стал полноценным «салагой», которому еще предстояло пройти посвящение в солдаты коллективом «стариков», что предполагалось осуществить после отбоя.
В час ночи меня разбудил дневальный, и мы, двадцать два человека, принявших сегодня присягу, столпились в углу казармы.
Борис Тупеев, здоровый и рослый татарин, автомеханик, солдат третьего года службы, назвал фамилию Рабиновича, высокого, тощего еврея из Харькова, обладателя исключительно длинного и горбатого носа, напоминающего мне Кащея.
Тот, нелюдимый парень, отдающий отчет, что ему предстоит несладкое существование, молча, вышел вперед.
Старослужащие по очереди задавали ему вопросы, есть ли у него отец, мать, братья и сестры, и другие, в частности об образовании, мальчик он или мужчина, и всякую другую ерунду.
Ответы фиксировались, а потом, согласно какой-то системе, определялось число «ложек», которое следовало отпустить «присягающему».
Рабиновичу присудили семь ложек.
Его повалили на пол, не смотря на ожесточенное сопротивление.
К приготовленному заранее тонкому, матерчатому, брючному ремню от галифе привязали обычную, алюминиевую ложку, и Тупеев, из-за всех сил, размахнувшись, ударил этой ложкой по голому заду несчастного Рабинович, который, не смотря на страшную боль, молчал, крепко сжав зубы.
После пятого удара палач прекратил избиение, скосив две ложки, за то, что парень так и не застонал.
Рабинович поднялся, натянул кальсоны на окровавленный зад и побрел к своей койке.
Затем та же участь постигла остальных «новобранцев».
Меня оставили на закуску.
Я ждал, понимая, что отдаться на экзекуцию ни в коем случае нельзя, но, как выйти из положения, плохо себе представлял.
Поближе ко мне пробрался Еронин, который стал вплотную за мной.
Мне задали те же вопросы, что и остальным, и Тупеев насчитал четыре ложки.
Тогда выступил вперед Еронин и заявил:
- А почему это ты не задал ему вопрос насчет возраста?
Тупеев согласно кивнул и спросил:
- А сколько тебе лет, дядя?
Я ответил, и он долго отнимал девятнадцать от двадцати трех, а затем удивленно сказал:
- Это надо же, получается ноль ложек!
Народ рассмеялся, а я облегченно вздохнул.
Но с таким положением не был согласен Егоров.
Он выскочил вперед и начал доказывать, что Тупеев неправильно считал ложки.
В это время я почувствовал, что Миша всовывает мне в руку кожаный ремень с медной бляхой, и я крепко схватил его судорожным движением.
Выйдя вперед, понимая, что наступает решающий миг, который может повлиять на целый год моего пребывания в этом гадюшнике под названием «Советская Армия», я намотал на руку ремень, и, вызывающе держа его перед собой, прошипел в адрес Егорова:
- Ну, давай-ка, разберемся по-взрослому!
Тот опешил и сразу не решил, что делать.
В это время послышались шаги, и к нам подошел Петров, протирая заспанные глаза.
Он сразу сообразил, что здесь происходит и, вырвав у меня из рук ремень, бросился на Егорова, ударив того дважды из-за всех сил бляхой по заду так, что тот упал на пол.
Отбросив в сторону ремень, Петров наклонился к крутящемуся от боли Егорову и тихо сказал ему: