Ведь не выказывал своей дурости, которая, периодически, вырывалась у меня при общении с подобными себе индивидуумами.
За день до отъезда Паршиной домой маме стало хуже, и она была вынуждена лечь в постель.
Но после посещения ее Мамолатом она воспрянула духом, ее состояние на глазах улучшилось, и она сумела проводить гостью вполне достойно, передав мне и Паршину кучу подарков, а затем, немного подумав, вытащила из тумбочки письмо, адресованное мне Галей, и передала его для меня со словами:
- Ломать жизнь сыну не имею права!
Перед отъездом Паршиной прилетел отец с Севера.
Он сообщил, что взял за свой счет два месяца по уходу за мамой.
Нагрузив гостью водкой и балыком в качестве подарка, он поехал проводить ее до поезда, попросив передать мне, чтобы я крепился духом.
Отец пообещал, что, если маме, не дай Бог, станет хуже, то он все сделает для того, чтобы вызвать меня в Киев попрощаться с живой мамой.
Все это мне рассказала Паршина, когда старшина, выведя меня за проходную без увольнительной, притащил к себе домой.
После того, как мы хорошо поддали и, по традиции, запили детским кефиром, Паршина, хлопнув себя по лбу, протянула мне письмо от Гали, которое она написала маме с извинениями, так как не получила от меня обещанной перед уходом в армию весточки.
Она интересовалась моим здоровьем и просила, если я не возражаю, сообщить мне адрес нового общежития, так как старое, где мы проживали, передали заводу для заселения сотрудниками.
Я не написал Гале сразу, так как заболел, затем отправился на Север, а потом меня настигла мамина болезнь.
В общем, найти оправдание моему молчанию было достаточно просто, но реальных причин для него у меня не было никаких.
Поэтому, придя на работу на следующий день, я отказался от своей дозы алкоголя в пользу страждущего автомеханика Борьки Тупеева и засел за письмо, в котором изложил все, что за время разлуки произошло со мной, как бы подводя итог четырем месяцам моего пребывания на срочной службе.
Я вложил письмо в конверт, не написав на нем обратного адреса, а указал его в тексте, так как предполагал, что у нас с Галей есть доброжелатели, которые, увидев на конверте мою фамилию, элементарно могут умыкнуть его.
Я отдал это письмо Рябкину и попросил опустить его в обычный городской почтовый ящик, чтобы оно не шло по каналам полевой почты, так как не желал, чтобы оно подверглось перлюстрации.
Наступил конец марта. Назревали события, сделавшие мою жизнь во многом разнообразнее, но и трагичнее.
С первого апреля Рябкин поручил мне заняться изучением передвижной радиомастерской.
К стационарному зданию подогнали тяжеленный ЗИЛ с будкой.
С торцевой его стороны, внутри, оказались установлены два полукомплекта станции Р-404, на боковых стенах, в просветах между окнами, были закреплены станции Р-401.
В столах с выдвижными ящиками, под полукомплектами станций, располагался мощный ЗИП, состоящий не только из отдельных комплектующих, но и микросборок, а также целых блоков.
Там же я обнаружил три прекрасных комплекта инструментов, дрелей и паяльных установок.
В задних дверях имелись ниши для оружия, противогазов, скаток шинелей.
Боковые полки легко, переворотом, превращались в диваны для отдыха, а со дна кузова поднималась дополнительная конструкция, превращающая все пространство позади рабочих мест ремонтников в сплошную, достаточно мягкую плоскость для сна.
Сзади кузова, снаружи, крепилась муфта с заземляющим штырем, для подключения к генераторному оборудованию станции в оперативной обстановке.
Чтобы приспособиться к работе в условиях передвижной мастерской, я, в течение трех дней, ремонтировал блоки прямо в ней, закрывшись на ключ, но, в основном, ложился на диван и храпел в тепле.
В экипаж мастерской на учениях входили Рябкин, я и Руденко, которому Миша, с удовольствием, уступил свое место, заявив, что когда я буду демобилизован, у него останется еще целый год поработать Александром Матросовым, закрывая амбразуру своим хилым телом.
Водителем тяжелой машины был военнослужащим третьего года службы, а по-простому, «старик», Мирзомадов – горный таджик, невысокий, добродушный парень, признанный лучшим шофером части.
Его, при необходимости, мог также сменить за рулем старшина Рябкин.
Четвертого апреля, как только мы вернулись в казарму после работы, раздался звонок на посту у дневального, и я услышал, как меня вызвали на КПП.