Тут были и моченые яблоки, и грибы, и разнообразные соления.
Нас угостили щами, приготовили четыре кролика и две утки, но всего не упомнишь.
Все это мы запивали медовухой, так как у хозяина была приличная пасека.
Он накачал трехлитровую банку меда и дал нам с собой два литра медовухи, которыми мы с экипажем БТР не поделились.
А затем хозяин притащил нам по здоровому куску сот, полных меда.
Мирзомадов, который в своих горах, почему-то, никогда меда не видел, съел весь кусок, чуть ли не вместе с сотами, и, видя, что таджику мед очень понравился, гостеприимный хозяин налил ему глубокую миску меда, и тот, с домашним хлебом, прикончил все, не оставив ни грамма.
Так как времени у нас было мало, мы распрощались с гостеприимным хозяином и помчались на станцию, где узнали, что есть уже вызов на объект, находящийся на расстоянии ста километров, а если ехать через лес, то до него можно добраться чуть ли не вдвое быстрее.
Так и решили.
Мирзомадов нажал на газ. Я сел рядом с ним, а Рябкин, накушавшись медовухи, отправился спать.
Мы не проехали и пяти километров, как Мирзомадову стало плохо. У него дико заболел живот.
Он кое-как выбрался из машины и поспешил под дерево.
Затем его рвало, а внутренности выворачивались наизнанку.
Я полез в аптечку и дал водителю жменю активированного угля. Затем развел марганцовку в литровой банке, заставив его выпить этот «знойный» напиток.
В общем, провозившись с Мирзомадовым около часа, в то время как наши товарищи мирно спали, переваривая пищу, мы, с горем пополам, поехали дальше по лесу.
Но Мирзомадов был не в состоянии вести машину.
Тогда я поменялся с ним местами и сел за руль.
Он только переключал скорости и держал ногу на педали тормоза, а я, вцепившись в руль мертвой хваткой, крутил его и нажимал на педаль газа.
Огромная, тяжелая машина, снабженная гидравлическим усилителем руля, вела себя удивительно послушно на лесной, накатанной дороге, так что я постепенно освоился и в восторге жал на газ, представляя себя героем фильма «Адские водители».
Приехав на точку, я уложил Мирзомадова на диван, рассказав о случившейся неприятности Рябкину.
Кстати, после этого случая Мирзомадов навсегда возненавидел мед. Ведь стоило кому-либо сказать ему:
- Мирзомадов, меду хочешь? – как бедняга тут же несся в туалет и выворачивал внутренности, как беременный!
Мы отремонтировали какой-то блок и решили возвращаться на базу.
В это время по линии прошел сигнал:
На двадцатой точке двухсотый!
Он свидетельствовал о том, что на станции, где командиром был лейтенант Шевченко, произошел смертельный случай.
Начались переговоры «двадцатки» со «сто первым», то есть с Родимцевым, затем, с интервалом в десять минут, командир батальона вызвал Рябкина и спросил у него, готов ли он полететь на точку и взять командование станцией на себя.
Рябкин ответил, что считает наиболее целесообразным, чтобы туда полетел я, так как вместе с Чайкой, победил на последней спартакиаде в Шостке.
Тогда Родимцев открытым текстом приказал мне ожидать вертолет и немедленно отправляться на объект, чтобы принять командование станцией на себя и ждать указаний, что делать с «двухсотым», то есть с трупом.
Я почувствовал себя неуютно и вопросительно глянул на Рябкина.
Он сказал мне:
- Я понимаю, Игорь, что ты не доволен моим решением, но уверяю тебя, что ты может больше никогда в жизни не очутиться в такой сложной ситуации, поэтому, хотя тут и присутствует большой риск, но проверить себя ты обязан!
Я мысленно послал его «за горизонт», но не подал вида, что расстроен, и пошел складывать вещи в вещмешок, отлил в две бутылки литр медовухи, нацепил сумку с противогазом, взял свой автомат.
Оставалось ждать прилета вертолета, который прибыл через два часа.
Он покружился над антенной станции, и летчик знаками показал, куда я должен пройти на посадку, выбрав большую поляну.
Я попрощался со старшиной и Руденко, а Мирзомадова не стал беспокоить, так как он забылся тяжелым сном.
Буквально через минуту после того, как я забрался в вертолет МИ-4, он взмыл ввысь.
Более неудобного летательного аппарата я еще не встречал.
Посреди его кабины стояла огромная бочка для горючего, занимающая больше половины салона.
Экипаж находился в верхней части кабины, а ноги бортмеханика свисали сверху, на расстоянии метра от моей головы.
Выпуклые во внешнюю сторону стекла иллюминаторов заканчивались в центре круглой, резиновой пробкой, напоминающей большую хоккейную шайбу.