Она же неожиданно сильно закашлялась.
Приподняв какую-то баночку, мама начала сплевывать туда что-то, что ранее не давало ей дышать, забивая легкие.
Я не увидел рядом с ней традиционных папирос.
Мама поняла по моему взгляду, о чем я собирался ее спросить, и сказала, что если бы начинала жить сначала, то ни за что не выкурила бы ни одной папиросы, так как это привело к тому, что у нее разыгралась бронхиальная астма.
Она, как бы подтверждала то, что ей пытались вбить в голову отец и Мамолат, беспокоясь о том, что мама могла бы с собой что-нибудь сделать, как сильная и бескомпромиссная женщина, если бы узнала о своей неизлечимой болезни.
Но мне, почему-то, кажется, что мама обо всем, несомненно, догадывалась.
Она была слишком мудрым человеком, чтобы ее мог обмануть отец, которому не была присуща ложь во спасение.
Просто, мама, видимо, жалела его и не хотела расстраивать, тем, что ей все известно.
В день моего приезда ей стало немного легче.
Она даже попыталась сесть на кровати и, сидя, рассматривала мой институтский диплом и грамоту, которую я привез специально для нее, радуясь, как ребенок, тому, что взбалмошный сын не опозорил ее во время армейской службы, а, наоборот, оказался среди лучших воинов.
Когда же наступило время показа по телевизору футбольного матча между киевским «Динамо» и московским «Локомотивом», она прекратила все разговоры и посмотрела его от начала до конца, держа меня за руку.
Потом она задремала, и я смог переговорить с отцом о действительном состоянии дел.
Отец сказал, что он собирался выехать на Север на месяц, чтобы исполнить самые срочные дела. Но внезапно, состояние мамы резко ухудшилось, и Мамолат сказал ему, что мама не протянет больше трех месяцев, поэтому отец отложил поездку и, лично побывав у районного военного комиссара, убедил того подписать соответствующую телеграмму в часть.
Я все дни не отходил от постели мамы, и сердце мое сжималось, когда она начинала кашлять, зажимая рот платком.
Временами она билась, как рыба, которую вытащили из воды, тщетно пытаясь вдохнуть воздух.
Я не помню, какие лекарства ей давали, но постепенно дыхание восстанавливалось, и мама, обессиленная после приступа, на некоторое время забывалась.
Бог, видимо, решил сжалиться над нами, и мой визит к районному военкому, полковнику Юрченко, позволил мне задержать прощание с мамой навеки сроком на пять суток.
Но и эти пять дней пролетели мгновенно.
Последние часы перед отъездом я провел, сидя вблизи от мамы, которая дремала, нервно вздрагивая, когда моя рука, которая держала ее руку, невольно расслаблялась.
Наконец, я последний раз обнял ее и прижал к груди, как будто стараясь передать свои жизненные силы ее слабеющему телу.
- Мамочка, я скоро еще приеду, вот только заслужу на учениях краткосрочный отпуск, - заверил ее я, хотя мои слова прозвучали в тишине уж слишком фальшиво.
- Да, сын, я знаю, что ты скоро ко мне обязательно приедешь, - пророческим голосом ответила она.
А затем я снова обнял ее, и она мне неожиданно улыбнулась.
Я обнял отца и вышел в парадное, сдерживая слезы, а там разрыдался, как ребенок, понимая, что я видел свою любимую и неповторимую маму в последний раз.
Как мне потом рассказывал отец, мама чудом удерживалась до моего ухода, а затем разрыдалась.
С ней началась истерика, она звала меня и начала задыхаться.
Такого тяжелого приступа у нее еще не было, и Мамолат, которого вызвал отец, констатировал, что до смерти мамы остались считанные недели.
С этого дня маме становилось все хуже.
За десять дней до смерти вызванная отцом скорая помощь сделала ей инъекцию обезболивающего препарата.
Врач не спросил, как она переносит анальгин, который с тех времен, когда у нее отнимались ноги после моего рождения, был для нее аналогичен смертельному яду.
После его приема у нее начиналась страшная аллергия, которая могла привести к летальному результату.
Так и на этот раз, сразу после введения анальгина, у мамы остановилось сердце, и, только чудом, врачи вернули ее с того света.
Наступали последние дни ее бренной жизни.
Я об этом ничего не знал, но догадывался, что мой отъезд не добавил маме жизненных сил.
Глава 12 Гарем
Как то девушек бывалых я побаловать решил!
И не подумал, между делом, сколько хватит моих сил.
Путь отрезан к отступленью, так что дело лишь за мной!