Озверевший Борька схватил металлическую кастрюлю с кашей и надел ее с размаху маленькому Алферову прямо на голову, сбив с того фуражку.
Капитан судорожно сорвал с себя кастрюлю и начал стряхивать с волос и лица горячую кашу, которая, конечно, очень сильно обожгла кожу лица и глаза.
«Кот в сапогах» побежал в санчасть, а Тупеев горделиво уселся за стол, еще не понимая, чем это может для него обернуться.
Несмотря на последовавшие за этим происшествием жалкие мольбы Тупеева о милосердии, уговоры офицеров и беседу с командиром части, Алферов остался непреклонным, так как считал случившееся происшествие кровным оскорблением его офицерской чести, с чем, несмотря на мои нормальные отношения с Борькой, я был полностью солидарен.
На следующий день после происшествия в часть прибыл следователь военной прокуратуры.
Переговорив с Алферовым и посетив Борьку на гауптвахте, он вызвал караул и сопроводил того в камеру предварительного заключения военного трибунала, который приговорил нашего боевого товарища к трем годам дисциплинарного батальона, куда он и был направлен вместо того, чтобы через три месяца отправиться домой!
Поистине судьба играет человеком, а человек играет … на трубе!
Происшествия сыпались, как из рога изобилия.
Этим же вечером повесился в камере на гауптвахте солдат третьего года службы строительного батальона.
Решив испугать караульного, он привязал майку к трубе и, сделав петлю, присел на корточки, сунул в нее голову.
Затем он случайно поскользнулся на бетонном полу и сел, прижав мозжечок и сонную артерию.
Судьба явно подталкивала Родимцева к отъезду из части, и вот мы уже в пути по дороге на Брест.
В пункт дислокации штаба учений мы прибыли через сутки, и начали строить линию через Белоруссию, а одна рота батальона проследовала в Польшу, где построила участок связи в четыреста километров.
Всего же радиорелейная линия протянулась на три с половиной тысячи километров.
К ней подключили приемные и передающие станции, средства ЗАС и прочую технику связи.
В этот раз мы не брали с собой нашу проверенную на учениях мобильную мастерскую, а в обычный состав ремонтной бригады был также включен Миша Еронин.
Нам предоставили отдельную палатку на территории развернутого Полевого узла связи, так что я ежедневно встречал генерала Княжицкого, подтянутого офицера, с прекрасной выправкой.
Перед ним бледнел наш, сравнительно молодой командир Родимцев, которого у себя в части мы между собой за горделивую выправку называли не иначе, как «Гусь».
Кормили нас отдельно от технического персонала станции, в развернутой рядом со штабом офицерской столовой, так что жаловаться на питание было грех.
На «точки» нас доставляли исключительно вертолетами, а если расстояние превышало триста километров, то мы ожидали небольших транспортных самолетов, летящих в требуемом направлении, а затем пересаживались на вертолет, на котором добирались до места назначения.
Если Еронин летал в паре с Руденко, то Рябкин и я работали поодиночке, что налагало дополнительную ответственность.
Я по два раза слетал в Польшу и Чехословакию, а остальное время трудился на станциях в Белоруссии.
Так получалось, что каждый вечер мне удавалось возвращаться в нашу палатку, так как неисправностей в это раз было поменьше, особенно на станциях нашего батальона, что свидетельствовало о большой профилактической работе, проводимой нами.
Учения проходили спокойно и даже буднично.
Единственный инцидент, который случился, естественно, произошел с Рабиновичем.
Будучи выпускником техникума, он был очень сообразительным парнем, поэтому станция, на которой он работал, была установлена под №1 прямо на узле, с учетом того, что на ней работал также капитан Чайка.
Во время ночного дежурства у Рабиновича умудрились из машины стырить автомат.
Он тут же доложил о происшествии Чайке, а тот, по инстанции, майору Григорьеву.
Начальство приняло решение сразу «шухер» не поднимать, так как в автомате патронов не было, в надежде, что кто-то сыграл с «бедным евреем» злую шутку.
Но, учитывая, что Рабинович был необходим для участия в дежурствах, руководство приняло решение держать его на гауптвахте в свободное от работы время.
Так как в полевых условиях «губы» не было, то Рабиновичу пришлось копать в течение несколько дней себе квадратную «могилу» размером 1,5 х 1,5 метра, глубиной чуть ли не два метра, которую застлали снизу ветками, а сверху натянули брезент.