Возможно, это были первые признаки начинающейся агонии, а может мама просто хотела прекратить страдания и освободить родных от созерцания последних минут ее мучений в жизни, за которую она не должна была стыдиться, держа ответ перед Богом.
Маму хоронили так, как она этого хотела.
Отец, я и она сама были в лучшей своей одежде.
Мы не проронили ни слезинки во время похорон.
Хоронили маму на Байковом кладбище, куда уже тогда было весьма проблематично получить разрешение.
Дав директору кладбища взятку, отец получил место, но когда мы подошли к могиле, то увидели, что выделенное для захоронения место весьма мало, доступ к нему крайне не удобен.
К тому же подошедшие к нам бабки-зеваки, переговариваясь, заявили:
- Любимую мамочку они хоронят! К могиле и подойти нормально нельзя будет, и отца рядом не похоронишь!
Из-за мерзких кликуш отец побледнел, как полотно.
Он понимал, что, не смотря на ехидство высказываний, в них была своя правда.
Простившись с мамой навсегда и помянув ее в кругу друзей и близких, в том числе и в присутствии сестры отца, которую мама всегда на дух не переносила, мы, наконец, остались одни, и только тогда дали волю своим чувствам.
Я рассказал о своем сне, а отец внимательно посмотрел на меня и заметил, что он близок к истине.
Ведь пока я ходил регистрироваться в военкомате, он поехал на кладбище,
где начал уговаривать его директора, чтобы тот разрешил перезахоронить мать, выделив нормальное место.
Тот после долгих уговоров и соответствующих финансовых вливаний заявил, что достойное место он все-таки найдет, но разрешение на перезахоронение может дать только директор всех киевских кладбищ, отставной генерал Шевалгин, которого недавно назначили на это место, после завершения судебных процессов над кладбищенской мафией.
Отец отправился к генералу, и тот, услышав о жизненном пути, пройденном отцом, дал свое согласие.
Однако надо было преодолеть еще одну инстанцию – получить согласие на перезахоронение от главного санитарного врача Киева.
Шевалгин посоветовал отцу, чтобы тот, в случае, если врач заупрямится, напомнил ему, что тот сам совсем недавно был в таком же положении.
Отец побывал у чиновника, который, узнав, что он пришел к нему от Шевалгина, без дополнительных вопросов подписал отцу разрешение на перезахоронение мамы.
Так у отца появился хороший приятель, а у мамы - перспектива быть похороненной в нормальном, достойном месте, как того и требовал мой вещий сон.
На следующий день я должен был отправляться в часть.
Поэтому я получил разрешение у районного военкома посетить городской военкомат и попросить разрешение остаться на перезахоронение мамы сроком на три дня.
Я переоделся в военную форму, взял необходимые документы и отправился на Печерск в военную комендатуру, расположенную рядом с метро «Арсенальная».
Меня принял полковник, заместитель военкома.
Он небрежно выслушал мою просьбу и заявил:
- Так ты всю службу мать хоронить будешь!
И, отвернувшись, показав, что разговор закончен.
Если бы в тот момент у меня был пистолет, то, клянусь, я всадил бы всю обойму в его раскормленную рожу.
А так, я развернулся, даже не отдав честь, и вышел из кабинета.
Интересно, что этот тип меня даже не попытался остановить.
На следующий день я выехал в Москву, оставив отца одного со своей скорбной миссией.
Он справился с задачей, похоронив маму на участке, в районе третьих ворот Байкового кладбища, для чего пришлось частично разбирать склеп.
Рабочие предложили ему еще раз попрощаться с мамой и открыть крышку гроба, на что отец, естественно, не решился.
При этом он подумал о будущем месте для себя, рядом с мамой, изготовив необходимые чертежи и спрятав их в не такой уже, как оказалось, и долгий ящик.
И тут же занялся памятником из черного мрамора и изготовлением объемного барельефа мамы у известного скульптора Фридмана.
Меньше, чем через год, памятник стоял на могиле мамы, а отец облегченно вздохнул, выполнив свой последний долг.
Я прибыл в часть, а отец уехал в дом отдыха «Утес», чтобы прийти в себя после пережитого кошмара.
Глава 15 Последние дни в гвардейском батальоне
Прощание сейчас с гвардейским батальоном.
Я честно в нем служил, не став Наполеоном.
Ему лишь год отдал из трудных дней, суровых
Но здесь определил в себе черт много новых.