Указывая на марширующих связисток, Колесников стыдил нас, но все было напрасно.
Идея Княжицкого блеснуть перед руководством Генерального штаба тем, что ему удалось приструнить даже своенравные «сборы», явно не находила своего подтверждения.
Тогда он пошел на решающий шаг и заявил, что если мы нормально пройдем мимо трибун, то он даст каждому, сразу после парада на плацу, увольнительные на трое суток, то есть до десяти часов утра десятого ноября.
Здесь мнения разошлись, но после совещания низы решили согласиться с ультиматумом, и мы начали маршировать под барабанный бой, а затем и под духовой оркестр части.
Причем один круг по плацу мы должны были пройти строевым шагом, с равнением на трибуну, то есть направо, а второй, исполняя «Марш славянки».
В общем, нас сделали, как хотели!
Три раза в неделю нас строем водили в огромный зрительный зал на просмотр документальных кинофильмов о современной военной технике иностранных государств, которые демонстрируются на различных международных салонах, а также о различных ядерных испытаниях, и что из этого вышло.
Если просмотр фильмов о ядерных испытания я выдерживал и не засыпал, то показ авиационной техники воспринимал не более десяти минут, а затем мирно засыпал, невольно демонстрируя свой миролюбивый характер.
Перед нами выступали достаточно известные артисты, то есть Москва резко отличалась от периферии, а, однажды нас пригласили на встречу с молодым майором Гомельским, который недавно заступил на должность главного тренера баскетбольной сборной СССР.
Он очень интересно рассказывал об играх сборной и ее игроках.
Тогда в ней заблистал игрок киевского «Строителя» Анатолий Поливода, молодой, могучий, двухметровый центровой, который, не смотря на отсутствие «лишних сантиметров», буквально терроризировал защитников других команд.
Помню, как на мой вопрос о перспективах Поливоды, Гомельский уверенно заявил, что того ждет блестящее будущее.
Он оказался прав, но тогда еще не знал, что у Анатолия появится тяжелая болезнь сердца, что заставит его перейти на инвалидность в относительно молодом возрасте.
Двадцать пятого октября, нам выдали новые, яловые сапоги, забрав старые, кирзовые.
Я тут же договорился с Колесниковым, что, за какие-то деньги, сейчас не помню, продам ему их после парада, если он отдаст мне мои старые, надежные, кирзовые сапоги, чтобы было в чем доходить до «дембеля».
Перемигивания ведущей кобылицы с нашим отрядом не закончились безобидно.
Из большой толпы «бойцов», мечтающих о ее огромной заднице, она неожиданно, выбрала тихого нацмена, математика.
Кобыла пригласила его к себе в комнату при части.
Только они успели приступить к сексуальным играм, как их застал штатный любовник уникальной особы, какой-то ревнивый капитан, который в состоянии аффекта дважды выстрелил в парочку из пистолета, тяжело ранив будущее светило в голову и слегка зацепив плечо дамы, спровоцировавшей происшествие.
Скорая помощь забрала парня в реанимацию.
Говорят, что он выкарабкался после ранения, но его судьба мне неизвестна, так как в нашу часть он не вернулся.
Дамой же занялись местные врачи, так что она седьмого ноября маршировала на плацу в составе бабского батальона, а «Отелло» прямым ходом отправили в военную прокуратуру.
Мы промаршировали на плацу нормально, а когда явились в казарму, нам сообщили, что в увольнительную на три дня уйдут только жители Москвы, а остальные проведут праздники в части, где им устроят вечерний, праздничный ужин и большой концерт силами артистов московской филармонии.
Надо отдать должное москвичам, которые не оставили в беде своих сослуживцев, а заявили решительный протест, требуя от руководства выполнения своих обещаний.
Нам Колесников объяснил, что пришла разнарядка коменданта Московского гарнизона о том, чтобы сегодня и завтра военнослужащих в увольнения не выпускали, поэтому и москвичей Княжицкий решил отпустить под свою ответственность.
Зрел бунт, и тут один парень из Новосибирска, по имени Николай, предложил всем вместе перелезть через забор части и уйти по домам, а тех, кому некуда уходить, каждый москвич решил взять с собой.
Также мы договорились встретиться перед частью вечером десятого ноября и строем войти в нее.
Так и решили сделать.
А сын Семенова, тоже художник, нарисовал на доске для самостоятельных занятий цветными мелками картину, как солдаты преодолевают забор части, и подписал ее: