После соблюдения всех формальностей он пообещал поставить меня в известность о том, что я должен предпринимать дальше.
Через три дня он пригласил меня к себе в кабинет и, с сожалением, заявил, что комсомольская характеристика выдана мне не по форме.
В качестве выхода из положения он посоветовал мне выехать в Москву, в политуправление Войск Центрального подчинения, и утрясти там этот вопрос, а, в связи с тем, что сроки действия данных мне рекомендаций заканчивались, это надо было делать немедленно.
Кроме того, он заметил, что обращаться по инстанции с жалобой на инструктора бессмысленно.
Ведь третий секретарь райкома, ответственная за идеологическую работу в районе, Виктория Яковлевна Корнейчук, крайне принципиальная особа, с которой никто не хочет связываться, так как она никогда, ни по каким вопросам, не идет на компромисс.
Парторг объяснил мне, что квота, установленная на прием в Партию для сотрудников НИИ, крайне ограничена в связи с тем, что в первую очередь туда принимают колхозников и рабочих, а не гнилую интеллигенцию, тем более представителей науки, от которых в стране одни неприятности.
Он добавил, что меня может спасти в этом вопросе лишь то, что я прохожу, как демобилизованный военнослужащий, и не вторгаюсь в очередь, которая сложилась при приеме в Партию в нашем институте.
В общем, я понял, что мое дело труба, так как никто не собирался отправлять меня в командировку или отпускать за свой счет после двух недель работы в институте.
Настаивать же на предоставлении мне отпуска за свой счет даже по серьезной причине я считал не совсем удобным.
Кроме того, такая поездка стоила приличных денег, а я твердо решил не пользоваться деньгами отца.
Я также не был уверен, что справлюсь с возникшими проблемами за один день, а снова морочить голову Грановским было совсем не по-людски.
И тогда, поняв из монолога Ивана Арсеньевича, что в райкоме мой вопрос может решить только Виктория Яковлевна, мой любимый учитель, я набрался наглости и позвонил ей по телефону, который дал мне парторг.
К моему изумлению Виктория Яковлевна сразу узнала меня.
Она предложила тут же явиться к ней, что я, с разрешения начальника Первого отдела по фамилии Лукомская, о которой обязательно расскажу когда-нибудь подробнее, выдавшей мне специальный жетон для выхода из института в рабочее время, который «в народе» назывался «лукомкой», отправился к Корнейчук.
Моя бывшая учительница за семь лет практически не изменилась, только стала более подтянутой и самодовольной, так как должность требовала от нее именно такой метаморфозы.
Мы провели в беседе больше часа, не смотря на настойчивые звонки и просьбы, которые Корнейчук выслушивала и попросила перезвонить через пару часов, так как она очень занята решением важного вопроса.
Услышав историю моей жизни после окончания школы и поняв проблему, возникшую у меня, она внимательно прочитала все рекомендации, не обратив внимания на анкету и автобиографию, после чего пригласила к себе инструктора, курирующего наш институт.
Голосом, не терпящим возражений, она попросила его, чтобы он лично решил вопрос с райкомом комсомола насчет моей рекомендации, присутствовал на собрании партийной организации института, а затем пригласил ее на комиссию старых большевиков, когда будет заслушиваться мое дело.
Затем, спохватившись, она объяснила инструктору, что я не приходил жаловаться на него, а советовался с ней о том, что делать в моей ситуации, как со своим старым учителем, так что это ее личная просьба, обращенная к нему.
А потом рассказала, как мы пичкали ее новыми анекдотами во время уроков в школе.
Инструктор расслабился и посмотрел на меня, как на что-то, себе подобное, и попросил, чтобы я, по старой памяти, рассказал какой-нибудь армейский анекдот, на что Виктория Яковлевна согласно кивнула.
Я подумал, а потом, все-таки, решился на рассказ двусмысленного, в моем положении, анекдота следующего содержания: