Затем я съездил в Москву, где посетил недавно созданное Главное телеграфное управление СССР (ГТУ), которым руководил тандем замечательных организаторов связи и менеджеров Сергея Ивановича Марценицена – начальника ГТУ и Бориса Вульфовича Броннера – главного инженер управления.
Но тогда, в основном, я имел дело с молодой, лет тридцати, симпатичной особой, старшим инженером ГТУ Жевлюк Клавдией Степановной.
Ей я привез два киевских торта, обожаемых москвичами, и по привычке тут же предложил посетить со мной недавно открывшийся ресторан «Седьмое небо» на Останкинской телевизионной башне.
Предложение было принято, но что-то удержало меня от развязывания рук, а затем я узнал, что Клава благоволит к интересному внешне мужику Борису Коропу, начальнику лаборатории каналов и правой руке Льва Исааковича.
Я, естественно, тут же умерил свой пыл, хотя, между ними, как я понял позднее, не было ничего интимного, так как Боря был «не по этому делу», находясь под серьезным влиянием своей супруги.
Я сдал ей отчет и получил аудиенцию у Броннера, который положительно оценил результаты проделанной мной работы и посоветовал осуществить также перевод на пониженное напряжение питания Запорожского телеграфа, чтобы проверить методику испытаний на шаговых станциях, о чем тут же подготовил распоряжение.
Поэтому сразу после приезда в Киев я приступил к подготовке поездки в Запорожье, куда выехал вместе с Григорьевым и двумя монтажницами.
В Запорожье нас поселили в гостинице «Хортица», прямо на заповедном острове, и каждый день по дороге на работу мы проходили по мосту через Днепр, соединяющему остров со старым городом, причем телеграф находился, как раз на стыке старого и нового Запорожья.
Там мы вынуждены были иметь дело с начальником цеха - пожилым телеграфистом по фамилии Кныш, препротивным кадром, который мнил себя несравнимым ни с кем божеством, что сразу же предопределило наши сложные отношения.
Кныш всегда старался поражать своим техническим чутьем окружение, сплошь состоящее из молодых особ женского пола. Он всегда пользовался отсутствием техников на рабочих местах.
Когда он оставался в цеху сам, Кныш залазил на какой-то станционный статив.
Например, это был статив шаговых искателей.
На нём он обрывал несколько проводов, что случайно заметил Григорьев.
На следующее утро старый хитрец посещал станционный зал, прикладывал ладонь к уху и заявлял дежурной смене, что, например, на стативе вторых групповых искателей имеется повреждение.
Затем он подходил к стативу и в течение минуты отыскивал повреждения, которые сам туда до этого и вносил.
Под изумленными взглядами техников он раскланивался и уходил с высоко поднятой головой.
Юрка засек то место, где поковырялся Кныш, и после его ухода восстановил повреждение, а когда тот на следующее утро проделал обычную операцию, то он тоже приложил ладонь к уху и выразил сомнение в правильности диагноза, поставленного Кнышом.
Между ними произошёл спор.
Они заключили пари, и, к своему стыду, Кныш оказался проигравшей стороной.
Этого он нам простить не мог и изо всех сил начал мстить, повсеместно заявляя, что переделка ПУ – настоящая диверсия.
Начальник телефонно-телеграфной станции Приступа собрал техническое совещание.
На нем Кныш изрыгал в наш адрес проклятия и обливал грязью, как только мог.
Я впервые в жизни присутствовал при том, как человек без зазрения совести извращает факты, и очень удивлялся этому, хотя впоследствии с подобными вещами встречался постоянно.
Поэтому я старался доказать, что Кныш - старый аферист и мстит нам за то, что мы развенчали его дешевые трюки, будучи в то время еще бескомпромиссным в технических вопросах молодцем.
Согласовав с Львом Исааковичем свои дальнейшие действия, я предложил создать ведомственную комиссию, которая должна была сделать вывод, кто из нас прав.
Я шел на определенный риск, так как понимал, что все может решить корпоративная солидарность между представителями технической эксплуатации, но другого выхода из сложившейся ситуации не видел.