Приехав в Ленинград, я не стал устраиваться в гостинице, а остановился у гостеприимных сестричек, причем Татьяна взяла на заводе отпуск за свой счет, чтобы подольше быть со мной вместе.
Она кормила меня сосисками, которых в Киеве тогда не было и в помине, и я объедался ими, словно жертва «голодомора», недавно пережившая его.
Таня познакомила меня с мамой, не вызвавшей у меня отрицательных эмоций, хотя тут же стала называть меня не иначе, как «зятек».
Ее новый муж, который находился в опале у сестричек, оказался очень простым кацапом, но мне он понравился именно этой простотой и непосредственностью.
Татьяна ходила вокруг него, как кошка, выгнув спину, и злобно шипела ему в глаза, не стесняясь меня, когда он произносил какое-нибудь слово не с тем ударением, как надо, или не в тему.
Я пытался привести ее в чувство, чем сразу вызвал к себе у Алеши исключительно дружеские чувства.
Каждый вечер мы поддавали у сестер дома, причем в гуляньях активное участие принимал сотрудник Любы, которая, не смотря на ее «младенческий возраст», работала заместителем директора радиомагазина, таща на себе весь груз ответственности.
Сережа был симпатичным, молодым парнем, слегка напоминавшим своим обликом молодого Есенина, хотя не писал стихи, а лихо принимал на грудь достаточно солидные водочные дозы, причем Люба едва ли уступала ему в этом вопросе.
На третий день Татьяна так набралась коньяка, что всю ночь давала тот еще концерт, находясь в неадекватном состоянии.На следующее утро она объясняла все тем, что расслабилась от чувства покоя, который ее охватывал, когда я был рядом с ней.
Потом она рассказывала мне о своей тяжелой жизни, а я сочувствовал ей, оставшейся с сестрой без отца и «преданной» матерью, которая не стала жертвовать жизнью ради достаточно взрослых дочерей и решила построить свою личную жизнь после смерти отца.
Тот же, по рассказам Татьяны, будучи репрессированным и проведя годы в сталинских лагерях, вернулся домой совершенно больным и вскоре умер, не уделив дочерям даже толики своей любви.
В общем, я ее пожалел.
Постепенно мы пришли к решению, что вступим в законный брак, так как мне казалось, что девушка, отдавшись мне, оказалась в незавидном положении, тем более представив меня мамаше, как своего жениха.
Это потом я понял, что все от лукавого, и, если нет настоящего чувства, то никакие обстоятельства не должны приводить к таким опрометчивым поступкам.
Тем более даже тогда, во время моей предсвадебной встречи с Татьяной, я, при виде подруги ее сестры Любы, высокой, длинноногой, породистой девицы, которую, почему-то, называли Хильчик, больше заглядывался на нее, чем на свою невесту и готов был с ней оторваться хоть в тот же момент!
Мы договорились с Таней, что мой отец будет ехать в Киев и встретится в Ленинграде с ней и ее мамашей, после чего мы определим дальнейший сюжет для нашего романа.
Я отправился в Киев и сообщил отцу о своем решении.
Он считал Татьяну фигуранткой очередной экспансивной выходки контуженного в утробе матери сына и только безнадежно махнул рукой, заметив, что отсутствие мамы лишает меня последних мозгов, которых всегда не хватало.
Конечно, Татьяна по умственным способностям значительно превосходила весь женский контингент, с которым тогда я имел дело, так как, возможно, только Ида Мелешина, моя подруга - провизор, у которой родилась девочка (естественно, не от меня), могли бы составить ей какую-то конкуренцию.
Но на женщину моей мечты она все-таки не тянула, так как в ней отсутствовало то, что меня в первую очередь притягивало в женщинах – сексуальная привлекательность и свобода в общении. Но дело было вечером, делать было нечего…
Я еще раз переговорил с отцом, но он никак не отреагировал на мою выходку, хотя согласился встретиться с Татьяной и ее матерью, на чем мы и остановились.
В августе я отправился отдыхать в Николаевку, так как дядя устроил мне путевку в какой-то пансионат, где я, купаясь в шторм под аплодисменты отдыхающих матрон, чуть не отдал Богу души, так как огромные волны не позволяли мне выбраться на крутой берег.