Это сейчас в Латвию вернулись многие бежавшие оттуда коренные жители, а тогда о таком родстве лучше было помалкивать.
Так или иначе, но она получила через иностранную юридическую коллегию огромное наследство, за которым ездила за границу, причем основную часть денег оставила за границей, хотя достаточно привезла с собой, передав государству солидную сумму в качестве взятки, так как не хотела уезжать из страны.
Став очень богатым человеком, эта милая, добрая женщина продолжала работать машинисткой, раздавая свою зарплату нуждающимся сотрудникам.
Она никому, никогда не отказывала в просьбе одолжить требуемую сумму денег, ни в коем случае не напоминая об этом, а когда деньги ей возвращали, то тут же передавала их в детские дома или на иные благотворительные цели.
Мы проживали с Хусидом в отвратительной гостинице «Виктория», в которой отсутствовали нормальные условия для пребывания.
Душ был на первом этаже, а туалет, один на два номера, - в коридоре.
В дни нашего пребывания в Риге в гостинице «Виктория», как и в других, проходила всесоюзная перепись населения, и в наш номер пришла беленькая, аккуратная переписчица - латышка, которая записала все необходимые ей мои данные и принялась за Гарика.
- Как Ваша фамилия? - спросила она у него.
- Хусид, - серьезным тоном ответил Гарик и окинул заинтересованным взглядом блондинку.
Та решила, что мужик шутит, и залилась веселым смехом.
- В чем дело? – спросил Гарик, покраснев от обиды.
Девица, как ни в чем не бывало, продолжила опрос.
Его имя ее устроило.
Когда же она услышала отчество «Хунович», то гомерически расхохоталась, а озверевший Хусид сунул ей под нос паспорт и возмущенно скривился.
Блондинка, удостоверившись в том, что он с ней не шутит, утерла выступившие от смеха слезы и продолжила записывать данные Гарика, повторяя, как попугай:
- Хунович, Хунович!
Гарик еще долго возмущался, вспоминая веселую аборигенку.
У меня тоже были проблемы с понравившейся мне Арией.
Она с удовольствием приходила ко мне в номер, но никак не соглашалась приступить к взращиванию рогов у моих подруг, заявляя серьезным голосом, что боится меня, так как я слишком черный по сравнению с представителями ее племени, хотя я был светлым шатеном.
Однако после длительных кривляний она доказала мне, что мое мнение о фригидности прибалтийских дам абсолютно ошибочно.
Я встречался тогда еще с одной девицей, дочерью хорошей знакомой моего отца, которая, как я понимаю, не прочь была бы отбить его, когда еще была жива мама.
Он попросил меня, чтобы я обязательно навестил ее и передал привет.
Тетка жила в центре старой Риги, в престижном районе, и была внешне привлекательной, но явно уступала маме, поэтому я не удивился, что отец ее проигнорировал, правда, не знаю, сколько раз.
Она, надеясь, что наступил удобный момент, так как отец стал холостяком, решила действовать через меня, познакомив со своей дочкой, которая оказалась вполне привлекательной девицей, чуть моложе меня.
Та играла мне на фортепьяно, заводила со мной разговор о великих композиторах, а я глубокомысленно кивал в знак согласия, хотя вряд ли отличил бы Баха от Бетховена.
Затем она показывала мне фотокарточки, где я увидел ее рядом с гроссмейстером Талем, оказавшимся их соседом по дому, который, по ее словам, предлагал ей руку и сердце, но она не согласилась, так как боялась его изуродованной руки.
Затем я съездил с ней в Юрмалу и полежал на песочке морского берега.
Она была хорошо сложена, так что я потрогал ее, как мясник, за филейную часть, на что она, не убирая мою руку со своей полной ноги, сообщила мне, что сблизиться с мужчиной может не раньше, чем через месяц встреч.
- Что ж, останемся при своих интересах! – заметил я, а потом сообщил, что через неделю уезжаю, как мне не обидно расставаться с такой приятной, рижской красавицей.
Но, учитывая, что запрет не распространяется на вопросы флирта, я занялся исследованием всех ее достоинств, чем заслужил неудовольствие у чопорных латышек, размещавшихся вблизи от нас.
Одна из них что-то бросила в наш адрес, на что моя знакомая на чистом латышском языке отпустила в ее адрес какую-то гадость.