У меня за этот семестр таких пропусков набралось всего семь (из двадцати четырех лекций).
На последней лекции семестра Валевский зачитал фамилии студентов - прогульщиков.
Мне следовало индифферентно отнестись к этому заявлению, но я собрался с наглостью и подошел к нему со своим конспектом, в котором содержались тексты всех лекций, прочитанных им.
Валевский снизошел до внимательного просмотра моего конспекта и, ничего не сказав, возвратил его мне, что я воспринял, как согласие с моими доводами.
Хотя это очень редко бывало со мной, но то была второй моей ошибкой после той, когда я не стал прятать под ключ письма Эльвиры.
Итак, моя уверенность о непогрешимости вскоре стала причиной выпадов в отношении меня со стороны омерзительного типа, одно воспоминание о котором до сих пор вызывает у меня чувство гадливости.
Он оказался именно таким безрогим скотом, каким расписывали его в студенческой среде.
Выбрав себе жертву среди студентов и затаившись на время, он выжидал, когда начнется следующий семестр и придет время сдачи зачетов по лабораторным работам, а также экзамена по усилителям.
Никаких проблем по другим предметам у меня в этом семестре не ожидалось.
Много труда пришлось мне потратить на выполнение курсового проекта по электронным лампам.
Я, к сожалению, вообще отличался тупостью в вопросах черчения, на что впервые обратил внимание при изучении начертательной геометрии. А здесь мне необходимо было начертить в аксонометрии рассчитанный и спроектированный мной пентод с его колбой, электродами и сетками, что вызывало у меня понятное напряжение нервной системы.
Дома у меня не было ни чертежной доски, ни рейсшины, ни необходимых лекал для изображения криволинейных поверхностей колбы лампы. Отправляться же в чертежный зал института мне было просто лень.
Поэтому для того, чтобы добиться удобоваримого результата, мне пришлось израсходовать двенадцать больших листов ватмана и потратить не менее пятнадцати ночей, хотя, придя в зал, я смог бы всю эту ерунду начертить в два присеста.
Но, к сожалению, упрямство была одной из пагубных черт моего характера. Да и свободного времени у меня не было, так как еще следовало успевать отрабатывать и защищать многочисленные лабораторные работы.
Так или иначе, но незадолго до Нового Года учебную программу семестра мне удалось выполнить полностью, хотя для этого пришлось приложить очень много усилий и потратить множество нервных клеток.
Не следует также забывать, что и в будни, и в выходные дни я должен был нести свою службу в театре, в основном, требующую не интеллектуальных, а физических усилий.
Бригада, состоящая из пяти рабочих сцены, подобралась разношерстная.
Среди ее членов я вспоминаю бригадира - спившегося интеллигента с театральной фамилией Найденов, и рыжего, очень противного типа по имени Женя, который неоднократно «отмечался» в следственном изоляторе за регулярно совершаемые им мошенничества,.
Двух бомжей, которые всегда делали вид, что трудятся, а, на самом деле просто отлынивали от работы, предоставляя нам, троим, возможность пахать за них, я помню очень смутно.
Актеры, на мой неискушенный взгляд, играли отвратительно, хотя в труппе театра числилось несколько заслуженных артистов, в том числе и актер по фамилии Платонов, высокий, импозантный мужчина, который в описываемый период времени играл в премьерном спектакле Штейна - пьесе «Шторм» роль капитана военного корабля.
На премьере был аншлаг, чего за все время моей подработки не было больше ни разу, причем Платонов играл очень хорошо и темпераментно, что отметили зрители, дружно «купая его в аплодисментах», как через много лет сказали бы участники дуэта «Академия».
Казалось, что он жил на сцене какой-то нереальной жизнью, пропустив через себя образ, и вжился в него каждым нервным окончанием, и это подкупило театралов.
Причина такого перевоплощения хорошего актера оказалась насколько банальной, настолько и трагической, о чем на следующий день после премьеры говорили повсеместно.
Оказалось, что незадолго до начала спектакля Платонов повздорил со своей супругой, также актрисой этого же театра, обвинив ее в неверности, и в процессе разыгравшегося скандала ударил даму по голове прозаическим утюгом, немного перестаравшись.
Та упала на пол, а актер, пропитанный духом социалистического реализма, не оказав помощи пострадавшей по его вине женщине, поспешил в театр играть на сцене роль честного и принципиального командира и коммуниста.