Я ничего не мог понять и решил, что, как только приеду домой, сразу же пошлю ей подробное письмо, содержащее вопросы, которые должны прояснить наши отношения.
В Киеве я сразу почувствовал, что мама как-то странно встретила меня.
Она обращалась ко мне с видом оскорбленной женщины, почуявшей измену любимого человека.
Мама, конечно, была очень рада моему приезду и всем своим видом демонстрировала, что у нас в семье все в порядке.Но временами я замечал на себе ее пронзительный взгляд, который как бы говорил мне о том, что она знает все мои сердечные тайны, но не хочет затевать разговор первой, так как боится, что он может привести к отрицательным последствиям для наших с ней отношений.
Так долго продолжаться не могло, и на третий день после моего приезда, проснувшись, я увидел лежащее на тумбочке письмо, написанное рукой Эльвиры, но адресованное не мне, а маме.
Оно было написано очень корректно и, в целом, вполне уважительно.
В нем Эльвира просила маму извинения за невольно доставленные ей неприятные минуты. Она также заверяла, что только искренняя любовь ко мне заставила ее пренебречь семейным долгом и выражала уверенность, что и маму, хотя бы однажды, посетила такая же безрассудная, всепоглощающая любовь.
Девушка писала, что не слишком переживает из-за того, что моя родительница предупреждает в своем письме о том, что может решиться поставить ее мужа в известность о наших отношениях, так как счастлива, что испытывает глубокие чувства ко мне, поэтому было бы кощунством противиться им.
В конце письма Эльвира отметила, что расстаться со мной по собственной инициативе она не сможет ни при каких обстоятельствах. Но тут же заверила маму, что не будет инициировать развитие наших отношений и напишет мне о том, какую стену между нами возводит жизнь.
Письмо было мало вразумительным и объясняло лишь то, что кто-то своими грязными руками влез в наши отношения и постарался больно уязвить маму, зная ее безумную любовь ко мне.
Я сразу понял, что это дело рук Ирины Петровны.
Понимая, что от неприятного разговора не уйти, я решительно начал его сам, заметив маме, что не назначал ее своим полномочным представителем в переговорах с Эльвирой, а ее общение по этому вопросу со старой ведьмой, имея в виду Ирину Петровну, вообще не выдерживает никакой критики.
Тут вступила в полемику мама, заявив, что я не имею никакого права разрушать чужую семью, тем более находясь на полном иждивении родителей.
На это я заметил, что, во-первых, в состоянии прокормить себя и без пожертвований, а, во-вторых, мне уже исполнилось двадцать лет!
Также я заявил, что считаю себя вправе самостоятельно решать, как себя вести при решении жизненно важных вопросов.
В разгаре разговора на высоких тонах я добавил, что не обязан пользоваться только услугами мамочки, укладываемой своему дитяти в кровать возрастных нянь, имея в виду дела давно минувших дней, имевших место в Евпатории.
Это, конечно, был недозволенный прием с моей стороны. Но меня душила злоба на себя из-за того, что невольно позволил старой ведьме (здесь имеется в виду Ирина Петровна!) копаться в моих и Эльвиры сокровенных чувствах, воспользовавшись самым подлым образом любовными посланиями девушки.
Она, как стало мне понятным из разговора с мамой, переписывала их содержимое, а затем отправляя свои пасквили в Киев.
Но я не мог понять, как мама, получая подобные «агентурные сведения», могла продолжать играть со мной в молчанку!
Теперь мне понятно, что роман с замужней женщиной мог испугать ее своими непредсказуемыми последствиями, но метод защиты сына от соблазнов она, несомненно, выбрала, исходя из своего предыдущего опыта работы в органах.
Поэтому я прекратил разговор, твердо заявив, что свои отношения с Эльвирой буду строить так, как считаю целесообразным.
Мне казалось, что с мамой может в любой момент случиться сердечный приступ, но я был просто взбешен из-за того, что со мной обошлись, как Мальвина с Буратино.
Поэтому, хлопнув дверью, я отправился на вокзал за билетом в Приморск, хотя впереди была еще целая неделя каникул.
По дороге я слегка выпустил пар, подумав о том, что делать в Приморске мне нечего.
Во мне тут же созрело желание уйти от Ирины Петровны и родилась мысль отомстить ей.
Решение о выборе мести я оставил до возвращения в Приморск.
Предложения мамы устроить встречи друзей, как это практиковалось в прошлые приезды, были оставлены мной без внимания.
Я, всячески, избегал общения с мамой, а если мы и говорили о чем-то, то только на отвлеченные темы.
Письмо Эльвире я все-таки отправил, сообщив в нем, что имел беседу с мамой по поводу трактата, полученного из Херсона в ответ на ультиматум, исходящий от моей родительницы, и даже имел «удовольствие» прочитать его.