Военный, ходивший размеренными шагами взад и вперёд, взад и вперёд, вдруг остановился и выразительно взглянул на часы: больше нельзя было терять ни минуты.
Тамара Юрьевна сказала:
— Я сейчас… — и побежала в парадное. Она постучала соседке, думая попросить её приглядеть за Тяпой. Но, сколько она ни стучала, никто не отворял…
Машина медленно выехала со двора. Юрий Иванович неё смотрел на дорогу: не мелькнёт ли где-нибудь Тяпа? А Тамара Юрьевна припала головой к его плечу и плакала.
Тяпа прибежал домой уставший, голодный, беспечный. Сперва он как будто и не удивился, что его мисочка с едой поставлена не в обычном месте на кухне, а в уголке, на лестничной площадке. Он просто поел и спокойно растянулся рядом, задремал. Во сне ему привиделась болоночка, с которой познакомился сегодня, и он спал долго-долго.
Проснулся он совсем уже в темноте — может быть, даже ночью. В парадном было по-прежнему очень тихо. За дверью его квартиры тоже стояла чужая, непонятная тишина.
Тяпа разом вскочил, он испугался. Гул, этот уже привычный гул, усилился, да так, что в окнах начали позванивать стёкла. Тяпа поскрёб лапой дверь. Тишина… Тяпа залаял. И сам не узнал своего голоса: столько в нём было хриплости и чего-то ещё — сдавленного, непривычного.
И снова тишина, тишина, в которой всё слышней непрекращающийся яростный гул снаружи…
И тогда Тяпу охватил страх отчаяния — он заметался, завыл, заскулил. Но никто не откликнулся, никому не было дела до него, а может быть, просто никого уже вокруг не было.
Несколько дней Тяпа безразлично лежал возле своей двери. Он догадывался, что она больше не откроется, что никто из нее никогда не выйдет. И от этого ему не хотелось больше ничего.
На ослабевших ногах, кое-как перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. он вышел из дома во двор. День стоял по-осеннему тёплый, по листьям скользило мягкое киевское солнце. Гула не было слышно, он прекратился совсем. Типа выглянул на улицу. Пусто, никого. Это было странно. Тяпа знал, что именно в это время года по улицам, не торопясь, разгуливают люди. Куда же они делись?
Внезапно из-за угла показались два человека. Тяпа даже обрадовался. насколько он вообще мог сейчас радоваться. И люди заметили его: уж очень пустой была улица, чтобы не заметить пусть и такую маленькую собачонку, как Тяпа.
Один из них пощёлкал пальцами и причмокнул губами, подзывая Тяпу. Тяпа не двигался и внимательно смотрел на приближающихся людей. Что-то в них было незнакомое, настораживающее.
Тяпа знал многих людей в этом городе. Одни приходили в гости к Юрию Ивановичу и Тамаре Юрьевне, этих Тяпа считал своими. Других встречал во дворе. С третьими подолгу стоял па улице, пока Юрий Иванович или Тамара Юрьевна с ними разговаривали. Но два человека. которых он увидел, были совсем другие. Когда один из них заговорил. Тяпа окончательно убедился, что это совсем другие люди. Он услышал резкие, картавые голоса и ни одного знакомого слова! Он понял: они чужие. Даже не те чужие, которых он иногда облаивал, а совсем по-другому чужие, иначе. Он объяснить ничего не мог, но он — понял. И от этого своего собачьего понимания Тяпа, сам того не замечая, оскалился, зарычал, шерсть у него на загривке поднялась.
— О! — вскричал незнакомый человек, и вдруг из какой-то штуковины, торчавшей у него на животе, блеснуло пламя.
Тяпа взвизгнул и бросился в подъезд. На счастье, пуля не задела его.
Тяпа бежал как безумный. И когда он остановился наконец, пёс не узнал местности, он забежал слишком далеко. Напрасно Тяпа старался разыскать знакомую улицу, двор, дом. Всё вокруг было другое. В конце концов он был домашней собакой и далеко от дома никогда не отходил.
С этого дня Тяпа стал бродячим. И он бродил, бродил, бродил — по чужим дворам, чужим улицам, чужим садам. Он отощал, шерсть его утратила блеск и кое-где на боках как бы стёрлась. Когда-то из шалости он заскакивал на мусорки, и ему за это попадало от хозяев. Он был сыт, ему ничего не нужно было там, просто нравилось вынюхивать неожиданные запахи, находить то, чего, конечно, не было в доме Юрия Ивановича и Тамары Юрьевны. Теперь Тяпа забредал на эти мусорки в поисках грязной ссохшейся корки, скрученной колбасной шкурки, каких ни на есть жалких объедков.
Тем временем на улицах снова стали появляться люди. А однажды он увидел, что их очень много, они густой толпой двигались по мостовой, и Тяпа, осторожно проскользнув с тротуара между ног зелёно-серых незнакомцев, стрелявших в него (их тоже было много), постарался затесаться в эту толпу людей, речь которых была ему знакома с давних пор.