Они катили какие-то тачки, несли чемоданы. А у одного старика в руке был точно такой же чемодан, как у Юрия Ивановича, и от этих воспоминаний у Тяпы забилось сердце, он чаще задышал, вывалил язык и, пристроившись к старику, бежал, не отставая.
Старик не отгонял его, но и не обращал внимания. Старика мучила одышка, ему тяжело было тащить чемодан, и занят он был чем-то своим.
Тяпа быстро устал, но всё же старался не отстать. Толпа становилась всё гуще, и от этого её движение замедлилось, а после и вовсе остановилось. Вдруг Тяпа — прямо перед собой увидел строй зелёно-серых. Они стояли поперёк улицы плотным рядом и по одному пропускали людей дальше. Когда подошёл к ним старик, они что-то сказали ему на своём резком, картавом языке, и старик поставил на землю чемодан, а сам, уже с пустыми руками, прошёл за линию зелёно-серых и скрылся. Чемодан старика швырнули в кучу других вещей. Тяпа раздумывал, идти ли за стариком или остаться при чемодане, напоминавшем ему о дорогом человеке. Но в это время до его слуха долетели звуки пальбы. Они доносились с той стороны, где скрылся старик.
И Тяпа решил, что лучше всё-таки уйти. Он выбрался из толпы и опять побрёл по незнакомым улицам и брёл до тех пор, пока не перестал слышать выстрелы. Тогда он примостился за травянистым бугорком у самой дороги и сразу же уснул. Только сон возвращал силы. Лишь бы ничего не спилось из прежней, такой обычной когда-то. а теперь казавшейся удивительной, неправдоподобно-прекрасной, жизни!
Незаметно пришла зима. Дул ветер с Днепра, было холодно. Короткая шерсть Тяпы не грела. По особенно подмерзали лапы. Тяпа поднимал их по очереди, стоя на трёх, четвёртая пока чуть согревалась. потом он опускал её и подымал другую. Глаза у Тяпы непрерывно слезились, он начинал хуже видеть.
Иногда ему удавалось на ночь забраться в парадное и улечься на половичке перед какой-нибудь дверью. Это было счастьем… Раз дверь утром отворилась, и какой-то человек закричал: «Пошёл вон!» — и пнул его ногой в живот. Тяпа разомлел от сна, не успел увернуться — удар был сильным и с тех пор у Тяпы что-то болело внутри. Впрочем, он даже рад был этому, потому что из-за боли меньше хотелось есть.
Тяпа продолжал бродить. И однажды, когда сугробы подтаяли и осели, а снег сделался жёлтым и ноздреватым, выбившийся из сил Тяпа вдруг увидел знакомую улицу. Он задохнулся и побежал, побежал. Вот и двор. Всё такое же, как прежде. Вот и дверь парадного. Но она закрыта. Тяпа постоял возле неё. Нет, он не надеялся ни на что! Прежней жизни не было и быть не могло. А то, что осталось от неё — дом, двор, улица, — только растравляло душу, и Тяпа побрёл прочь, он решил сюда больше никогда не заглядывать.
За год он превратился в собачьего старичка, да и лет ему действительно было уже немало. Если б не оборвалась та, прежняя жизнь, может быть, он ещё долго бы скакал и резвился, а в нынешнем существовании он просто старался выжить, хотя плохо понимал, зачем это ему нужно.
В мусорном ящике с выломанными досками шевелилась кошка. Она что-то грызла, жмурясь и наклонив голову. Приглядевшись, он с трудом узнал в этом тощем, грязном создании свою бывшую соседку — рыжую красавицу, гордо лежавшую на подоконнике этажом выше, лениво потягивавшуюся и сладко мурлыкавшую. Сколько раз он не со зла, а от весёлого нрава — лаял на неё, задрав голову, а она снисходительно смотрела на него, как будто хотела сказать: «Ну и дурачок же ты! Чего разоряешься?»
Теперь, увидев Тяпу и наверное даже не узнав его, она выгнула спину и зашипела. Тяпе стало грустно, он ещё раз взглянул на неё и ушёл.
Была у Тяпы и другая встреча, о ней совсем тяжело вспоминать. Всё-таки наткнулся он на ту самую болонку, с которой познакомился в день своего самого большого несчастья. Её вела на поводке полная дама. Болонка была такой же, как год тому назад, пожалуй, ещё красивей. Видно, её жизнь, несмотря ни на что, ничуть не изменилась. Это было странно. И Тяпе вздумалось расспросить её обо всём и рассказать о себе. Он побежал к ней, забыв на мгновение, как он выглядит и кто он теперь такой, но болонка не захотела с ним разговаривать, она звонко затявкала, а хозяйка подхватила её на руки и, сердито оглядываясь на Тяпу, пошла прочь.
Как-то Тяпа спустился на Крещатик и вдруг увидел опять на мостовой толпу людей: они были одеты в рваные тельняшки, от которых источался, бил в ноздри тревожащий запах крови и пота.
Люди шли медленно и пели, а по краям толпы с безразличными лицами двигались эти, ненавистные, зелёно-серые. Тяпа подумал, что. может быть, среди идущих по мостовой он снова встретит старика с таким же чемоданом, какой был когда-то у Юрия Ивановича. Типа присматривался, по старика не увидел. Люди пели и удалялись…